Книга Детки в клетке, страница 72 – Евгения Кретова

Филатова стремительно покинула здание школы. Она не помнила, как добежала до дома. Ворвавшись в квартиру, Маргарита фурией влетела в комнату дочери – та сидела на кровати и слушала в наушниках музыку, и, схватив ее за плечи, подняла с кровати.

— Это правда, что ты с ним спишь?!

И не дожидаясь ответа, только прочитав удивление и страх в глазах дочери, наотмашь ударила ее по щеке.

— Дрянь… – Бросила в лицо.

Мария подняла на нее взгляд, от которого Маргарите стало душно: тяжелый, влажный и полный ненависти. Дочь прикрывала щеку, ее губы дрожали.

Этот взгляд – словно ушат ледяной воды. Маргарита схватила дочь, обхватила ее щеки руками, покрывая влажное от слез лицо, поцелуями.

— Прости. Машенька… Прости, милая…

— Отойди! – Мария вырвалась, сбросила материнские руки и отшатнулась так сильно, что не удержалась на ногах, упала на кровать. Ее голос дрожал.

— Маша, прости меня. Я не должна была… – Она упала на колени, схватила ладони дочери. – Ирина, мать Ивана, наговорила про тебя гадости… Сперва намекнула, что ты беременна и что Иван не станет ради тебя ломать свою судьбу.

Маша нахмурилась. Темная тень легла на лицо, рассекла глубокой морщинкой лоб.

— Что? – Она больше не высвобождала руки, она сидела, вытянувшись, будто струна и пряча глаза. – Но…

Она не понимала. Мать Ивана всегда была приветливой и вежливой, никогда не позволяла себе ничего оскорбительного. Девушка заглянула в глаза матери:

— Ты врешь… – Она не спрашивала и не утверждала, она не понимала. И сейчас охотнее поверила бы в вероломство собственной матери, чем в гадость, сделанную Ириной Леонидовной.

— Зачем мне? – Мать не стала сердиться, она знала, что чувствует ее дочь. Более того, она сама это чувствовала – злость, обиду, растерянность, страх и недоумение, которые меркли перед разочарованием. – Маш, очень тебя прошу, не ходи к ним… Такие гадости, что я сейчас выслушала от нее, ты не должна слышать, понимаешь? Маш?

Она заглянула в глаза дочери. Та неуверенно согласилась:

— Хорошо, я не буду…

— Приходите сюда.

Маша отозвалась с болью:

— Мам, ну куда?

Маргарита поднялась с колен:

— Сюда. У нас не богато, но чисто, уютно… Да, не хоромы. Но и Ваня твой вроде бы не мажор, чтобы нос воротить. Верно?

— Мам… Мне стыдно… – выдохнула девочка, когда мать уже почти скрылось за дверью в ее комнату.

Маргарита вернулась. Села за стол.

— А теперь поподробнее. Чего тебе стыдно?

Маша отвела взгляд. По щекам текли слезы, капали на домашнюю футболку, розовый трикотаж напитывался влагой и казалось, что девушка плачем кроваво-красными.

— Того, что у нас вчерашняя еда… Еще и с чужого стола, – выдавила, наконец.

Маргарита сперва решила, что ей почудилось. Но в памяти всплыли сотни раз, когда дочь отказывала от обеда или ужина, морщила нос на разлитый по тарелкам борщ. Все встало на свои места.

— Господи, – Маргарита осела, будто ее придавило стотонной плитой. – Маш, почему ты раньше об этом не говорила? Ну, так же все делают… И кто тебе сказал, что это с чужого стола?..

— А что, нет? – Маша задыхалась. От обиды, безысходности, стыда. Стыда за Ванину мать, что так ошиблась в ней.

Темный силуэт матери, потерянный и будто бы стертый, едва освещенный настольной лампой, вызывал чувство тревоги и какой-то щемящей жалости. Мать, разведя руками, прошептала: