Книга Неизлечимая меланхолия Эмилии Лестер, страница 169 – Ли Льеж

Эмилия стиснула кулаки. Как она ни пыталась сдерживать ярость, но слова Джессики ничем нельзя было оправдать. Джессика Рэтч — отъявленная дрянь. Она заслуживает того, чтобы её постыдную тайну узнали все. И, наоборот, не заслуживает ни капли доброты.

…Некстати вспомнились слова Уильяма о том, что после своего исключения из Клуба Джессика долго плакала. Сейчас, глядя в её самодовольное, злобное лицо, Эмилия никак не могла в это поверить.

И всё же…

— Я могу тебе помочь, — сказала Эмилия. — Я пришла сюда, чтобы предложить тебе помощь. Вот зачем я просила о встрече.

В глазах Джессики что-то мелькнуло. На долю мгновения её лицо стало удивлённо-растерянным, но это выражение сразу пропало. Эмилия едва успела его заметить. И её осенило: Джессика — актриса. Она и сейчас играет. Зачем она играет такую эталонную ведьму — уже другой вопрос.

— Почему ты решила стать актрисой? — спросила Эмилия, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

Джессика снова покраснела. Её манёвр был разгадан, и это её взбесило — и обезоружило.

— Потому что у меня талант! — рыкнула она. — Посмотри в словаре, что значит это слово. У тебя ничего подобного не было и не будет.

— Да, но почему… Клеопатра?

— Не твоё дело! — взвизгнула Джессика. — Потому что меня… потому что меня обманули!

Её затрясло. Она ударила чашкой по столу, отломав ручку. Фарфор откликнулся жалобным плачем.

— Расскажешь? — тихо предложила Эмилия, внутренне сжавшись: ей показалось, что разъярённая Джессика сейчас расколотит чайник об её голову.

— Тебе⁈ С какой стати⁈ Кто ты такая, чтобы я… Что ты о себе возомнила⁈ — принялась орать Джессика, вскочив со стула. Она стояла далековато от окна, но если кто-то из случайных прохожих захочет заглянуть внутрь и поинтересоваться, почему закрыта кондитерская… словом, от такого зрелища кто угодно остался бы в культурном шоке. — Ты мне никто, Эмилия Лестер! Ты что, спасительницей себя вообразила? Как твоя тётка? Так ты не чета ей! И я не обязана перед тобой отчитываться. Ну видела ты этот плакат, и что? И что? Что ты себе навыдумывала? Я никогда — никогда! — не разгуливала по сцене нагишом, да ещё с удавом на шее. Этого просто не было! А все думают, что было… — залпом протараторила Джессика и осеклась.

Эмилия широко раскрыла глаза. История получила новый неожиданный поворот. Так, получается, на плакате была изображена не Джессика?..

— А знаешь, — мисс Рэтч вдруг снова сменила тон, — я догадываюсь, о чём ты сейчас думаешь. Ты пришла ко мне с этакой покровительственной целью, сейчас будешь пытаться спасти мою заблудшую душу. Но в глубине этой самой души — твоей, а не моей, — ты считаешь, что я не стою никакой помощи, никакого сочувствия. Что было бы хорошо, если бы все узнали, что дочь мистера Рэтча опозорилась на всю Америку. Тебе бы это согрело бы сердце, правда? Ну, не лги хотя бы себе. Правда. Так вот, Эмилия Лестер. Что касается этой истории с «Клеопатрой», тебе не в чем меня упрекнуть. Я не играла эту роль, я не надевала этот костюм. Меня оклеветали. Да, многие поверили в клевету, да так поверили, что нам пришлось уехать из Нью-Йорка. Но я не виновата!

— Так расскажи мне, — попросила Эмилия. — Я не прошу оправдываться. Просто расскажи.

Джессика смерила её ледяным взглядом: злобным и задумчивым одновременно. В эту секунду она принимала решение. И приняла.