Книга Иномирная акушерка ее величества, страница 6 – Юлия Зимина

Олден отвернулся к окну, опираясь руками о подоконник.

— Я хочу побыть один, — качнул он головой, ставя точку в этом  разговоре.

— Хорошо, — покорно кивнула мать. — Так что с Оракулом?

— Я отправлю за ним, — глухо ответил Олден, не оборачиваясь.

— Будем надеяться, что его предсказание успокоит советников, — кротко произнесла императрица-мать. На ее губах на мгновение мелькнула торжествующая усмешка, но голос остался приторно-заботливым. — Не переживай, сынок. Я уверена, небеса помогут тебе.

С этими словами она плавно развернулась и, шурша дорогими шелками, покинула покои.

Как только за ней закрылись тяжелые двери, Олден застонал сквозь стиснутые зубы и снова закрыл лицо ладонями. Он не знал, что будет дальше. Не знал, что скажет Оракул и как унять бунтующих советников. Но в одном император был уверен абсолютно точно: от своей супруги он ни за что не откажется. И неважно, что в первую очередь нужно думать о народе. Свою Аэлину он не предаст! Никогда!

* Елизавета (Нерия) *

В покои императрицы я вернулась глубокой ночью. Тихо притворив за собой тяжелые дубовые двери, прислонилась к ним спиной, переводя дух после ледяной воды колодца и бешеной скачки мыслей.

Аэлина спала. Снотворное сделало свое дело, подарив измученной женщине несколько часов тяжелого, беспамятного забытья.

Но стоило мне сделать глубокий вдох, как к горлу тут же подкатила тошнота. В просторной спальне стоял густой, почти осязаемый запах жженых трав, терпких благовоний и каких-то сладковатых масел. Для обычного человека это казалось бы проявлением высшей заботы о покое правительницы, но я, врач с шестидесятилетним стажем, мгновенно распознала в этой мешанине ароматов угрозу. Дышать этой дрянью было категорически нельзя.

Не теряя ни секунды, я бесшумной тенью скользнула по комнате и начала методичную, безжалостную зачистку. Первым делом погасила курильницы, вытряхнув в воду тлеющие конусы благовоний. Затем подошла к столику, уставленному склянками и кувшинами, которые местные лекари таскали сюда с маниакальным упорством.

Открывая каждую, я принюхивалась и, едва сдерживая рвотный позыв, без колебаний выливала дурно пахнущие отравы в огромную кадку с  пальмовым деревом. На сердце было неспокойно. Интуиция, выточенная десятилетиями врачебной практики, вопила в голос: молодую императрицу целенаправленно травят.

И доказательство не заставило себя ждать.

Мой взгляд упал на резной комод. Там, рядом со шкатулкой для украшений, стояла фарфоровая пиала с недопитым «укрепляющим» отваром. Тем самым, который Аэлине принесли сегодня вечером. Я поднесла пиалу к лицу, втянула носом запах и замерла. Сквозь горечь целебных корешков едва уловимо, но совершенно отчетливо пробивался знакомый, пряный запах.

Лавровый лист.

Мои челюсти сжались с такой силой, что их свело ломотой. Будь ситуация иной, я бы искренне порадовалась наличию крепких, молодых зубов и отсутствию своих старых протезов, но сейчас мне было совершенно не до анатомических восторгов.

Я нахмурилась, чувствуя, как в голове нового тела стремительно копошатся воспоминания прежней Нерии, выстраиваясь в четкую, страшную клиническую картину. Две недели назад стало известно, что императрица вновь носит дитя под сердцем. И в покои тут же началось настоящее паломничество лекарей императрицы-матери. Они таскали Аэлине эти «укрепляющие» отвары чуть ли не каждый час, заставляя пить до дна. И вот сегодня вечером императрица отпила половину пиалы. А через два часа ей стало плохо. Начал тянуть низ живота, а потом… открылось кровотечение.