Книга Куница. Том 1, страница 42 – Вадим Оришин

Однако на последнем занятии учитель решил нас взбаламутить.

— Что-то я смотрю, вы заскучали, уважаемые господа лицеисты. А давайте мы с вами проведём практическую работу! — с садистским удовольствием осчастливил нас Тимофей Юрьевич, преподаватель словесности. — А чтобы вам было максимально интересно, практикум будет командным. И команды назначу я сам.

Счастью учеников не было зримого предела. Лицеисты посылали Тимофею Юрьевичу даже не волны, а целые невербальные цунами любви и благодарности. Последнее занятие, да с каникул ещё не перестроились, ещё и предмет многими любимый. Но мужчина, погладив щёгольские усы и бородку-эспаньолку, заглянул в журнал, сопоставляя успеваемость своих подопечных, чтобы собрать идеальные команды.

По закону подлости я обязан был попасть в команду к Кириллу, но, к счастью или нет, пронесло. Зато Алина попала в одну команду с Петром, так что двойная удача. А уж когда дошла очередь и до меня...

— Крсманович, Мартен, Репин, Румянцева. Полный разбор стихотворения «Пой, соловей», Горкина-Даниленкова.

Крсманович, ожидаемо вздёрнула носик, показывая, что она никуда пересаживаться не будет. Нам ничего не оставалось, кроме как сесть к ней за парту. Репин, невысокий, но говорливый парень, поостерёгся садиться как рядом с гордой полькой, так и напротив неё, выбрав место с другого конца стола. Я хотел сесть напротив, но это место заняла Румянцева. Сел рядом с Ядвигой. Жаль, мог бы любоваться её лицом, придётся ограничиться горделивым профилем.

Не знаю, кто там что думал, но я, не теряя времени, начал командовать.

— Вопрос первый, кто понимает что-нибудь в биографии Горкина-Даниленкова?

Понимающих не оказалось.

— Сколько желающих, как хорошо! Есть из кого назначить добровольцев.

Репин, Павел к слову, ухмыльнулся и даже хотел что-то добавить, но под взглядом Крсманович сдулся.

— Паша — дерзай. Со стихосложением у тебя всё равно не очень, займись приземлённым.

Парень, видимо, хотел уже возразить, но снова стушевался, едва заметив взгляд Ядвиги.

— Любава, — это Румянцеву родители таким именем наградили. — Давай придумывай что-нибудь воздушно-возвышенное. Про страсть лирического героя, его любовь к матери, сёстрам, девушке, не знаю. Придумай.

Девушка, успевшая найти в учебнике текст, со скепсисом пробежалась по строкам.

— Уверен... Здесь же совсем не об этом...

Я знал, что стихотворение не об этом. Оно о солдате, что идёт через поле боя.

— Все стихи о любви. Надо только понять, о безответной любви, о трагической любви или о потерянной любви.

Крсманович, со всё возрастающим интересом наблюдавшая за этим балаганом, полюбопытствовала:

— А чем отличается любовь трагическая от любви потерянной? — у неё безумно красивый, мелодичный голос. Только холодный. И даже акцента нет.

— В смысле, чем?! — наигранно удивился я. — Потерянная любовь — это когда лирический герой обидел свою вторую половинку и своими руками разрушил любовь. А трагическая — это когда любящие сердца разделены внешними обстоятельствами! — я повернулся к Румянцевой. — Здесь явно трагическая. Пиши, как ты сопереживала одинокому воину, которого разделили с его близкими.

Девушки переглянулись, и Ядвига подтвердила:

— Хорошая мысль.

Любава, поняв, что не отделается, вздохнула и приступила к работе. А Ядвига взглянула на меня, пригвоздив к месту своими карими, или скорее даже рыжими глазами к месту, ожидая, что я предложу делать ей. У меня разом вспотели ладошки и застучало сердце, а ещё я был практически уверен, попробуй я сейчас что-нибудь сказать, обязательно начну заикаться и мямлить. Поэтому, чтобы сбросить наваждение и вернуть себе контроль, я сам взял книгу и принялся искать нужный текст. Ядвига тут же любезно пододвинула открытый на требуемой странице учебник, но я смотрел только на изящные ладони и пальчики, оканчивающиеся мягко розовыми ноготками.