Книга Древо Миров братьев Камковых. Том 3. Великий Ритуал, страница 132 – Денис Камков, Александр Камков

— Ты?! – Уставился он на вошедшего, а в голосе его послышалась явная тревога.

— Я! Ты созрел, старик? Или я уйду еще на один год, а ты посидишь в этом каменном мешке и еще подумаешь? В отличие от тебя, я могу себе это позволить. Я свободен и для меня открыт весь мир. А вот ты боюсь, не слишком радостно проживешь этот новый срок, в этой затхлой темнице, сидя тут на воде и черством, червивом хлебе! – Он нарочито медленно развернулся и даже сделал небольшой шаг обратно к двери.

— Хорошо! – Устало выдохнул старик. – Я расскажу тебе то, о чем ты просишь. Я хочу перед смертью, еще раз увидеть солнце, прежде чем настанет мой срок. А он уже совсем близок, я чувствую это.

Старик медленно развел в стороны руки ладонями вверх и заговорил на тяжелом грубом наречии, слов которого я хоть и не понимал, но мне словно кто-то переводил, а я вписывал сейчас их в свою память, огненными символами всеобщего наречия. Вот только огонь этот был темно-синий, с фиолетовыми прожилками и бордовой окантовкой. По мере произнесения довольно длинного, как оказалось, заклятия, перед стариком, между его разведенными руками и полом образовалась светящаяся овальная рамка из колышущегося, словно живого тумана. Внутри рамки постепенно разоралось слабое белесое свечение, в котором постепенно вырисовывались паутинные контуры какого-то строения. Все было зыбко и размыто, словно внутри рамки какой-то художник начал выписывать картину, начав с контуров того, что хотел изобразить. Слова продолжали звучать и в них появилась сила, которую, как я это видел, старик тайно высасывал из вошедшего. Он вкладывал ее в картину, посредством слов, служивших проводниками этой энергетической передачи. Человек в плаще неожиданно покачнулся и стал оседать, ноги его подогнулись, и он не упал только потому, что успел схватиться за косяк открытой вовнутрь двери темницы.

— Старик! Что ты делаешь? – Голос его был слабым и прерывался, что явно сильно контрастировало с его былой бравадой и надменностью, с которыми он начал свой диалог с узником.

Старик не обратил никакого внимания на вопрос и продолжал говорить. По мере того, как его очередные слова подпитывали изображение, контуры становились четче, а внутри них начинали появляться краски. Постепенно, мазок за мазком картина проявлялась на моих глазах. Старик начал медленно поднимать свои разведенные руки выше и рукава робы свалилась с его дряблых, морщинистых конечностей, оголяя едва прикрытые кожей кости, хорошо различимые на его дистрофичных, исхудалых локтях. Пастельные тона изображения наливались и насыщались яркими цветами. Стало видно, что в фонтане на площади налита вода, а брусчатка мостовой имеет желто – песочный цвет. Дом напротив фонтана уже прорисованный, сейчас не был просто белесым, а оказался окрашенным в приятный небесно-лазурный цвет. По мере поднятия стариком рук, разрасталось в размерах и изображение, уже став выше самого ее творящего. Последним штрихом к практически готовой и очень реалистичной картине, стало солнце, проявившееся в правом верхнем углу овальной рамки. Мужчина в плаще уже осел у двери и тянул к старику руки, словно в мольбе. Губы его шевелились, но слов было уже не слышно, будто кто-то высосал из его легких весь воздух. Старик завершил движение рук, легонько хлопнув ими над своей головой, и произнес ключевое слово активатор своего заклятия. И тут же картина ожила. Я услышал звук фонтана и крик летевшей над ним птицы, увидел струящуюся воду, различил чей-то двигающийся внутри дома силуэт, промелькнувший за занавеской окна. В следующий миг старик сделал шаг прямо в ожившую картину и в тот же миг она начала схлопываться за его спиной, уменьшаясь в размере, словно сдувающийся при очень тонком проколе воздушный шарик. Я успел заметить, как старик подходит, подставляя под струю воды, бьющую из фонтана, свое лицо. Как вода омывает его седые волосы, а он жадно глотает ее и отфыркивается, а из дома к нему выбегает старая, седовласая женщина, с полными недоверия, но уже слезящимися от счастья, морщинистыми глазами, протягивает к нему руки и они застывают в объятиях. С хлопком картина сжалась в точку и пропала, а в камере на полу недвижимо лежало одинокое мертвое тело, прикрытое дорожным плащом.