Книга Трясина, страница 19 – Борис Саркисов

Ведь он — ее отец. Она впитывает в себя все, что он говорит и советует, считая его своим неоспоримым кумиром.

— Что ты думаешь о своей тайной идее? — вкрадчиво спрашивает Кассандра.

— Не думаю, а чувствую, что мы на грани чего-то важного. Не могу объяснить, пока не проведем сеанс. Просто чувствую. И ты чувствуешь, не так ли?

Кассандра молча кивает. Да, она тоже чувствует. В тоже время она понимает, что отец хочет сказать что-то другое, но по каким-то причинам умалчивает.

— Чувствую я и то, что тебя что-то тревожит, — Колымей решается коснуться больной для Кассандры темы. — Знаю, тебе хочется выбраться из нашего болотного окружения и жить так, как живут твои сверстницы.

— Неужели ты думаешь, что я когда-то оставлю тебя? — с укором отвечает она. — Как ты мог допустить такую нелепую мысль? И любить тебя никто не будет так, как люблю я.

Губы Колымея трогает горькая усмешка.

— Когда-то всему приходит конец на этом свете, — признается он, а сам думает: насколько я сильно привязал ее к себе, что теперь даже оттолкнуть не смогу ради ее же блага.

— Говори откровенно, что тебя тревожит? Открой сердце, как это ты делала всегда, и у тебя на душе полегчает.

Ее брови сдвигаются, и некоторое время она кажется погруженной в размышления.

— Тревожит меня то, что ты всегда избегаешь разговора о моей маме, — тихо произносит она. — Почему, скажи, я ничего не знаю о ней? Кто она? Что с ней произошло?

Бедное дитя, думает Колымей, многое она не знает. И никогда не должна узнать. Даже если бы он сам имел хоть какие-нибудь сведения о происхождении Кассандры, вряд ли открылся. Тогда трагедии не избежать, а этого допустить он не мог. Она — целая эпоха в его жизни. Потерять ее — значит обречь себя на тяжелое бремя вечного раскаяния.

— Твоя мать Екатерина Сергеевна была прекрасной женщиной. Красивая, любящая… Она погибла, когда тебе было всего три года.

— Ты любил ее?

— Даже очень, — без заминки ответил он.

— Но почему у тебя даже не сохранилось ее фотографии? Почему?

— Ошибаешься, дочь моя. — Он предвидел этот разговор, он знал, что рано или поздно не избежать естественного интереса Кассандры к своему происхождению. — Фотография всегда при мне. Вот, погляди, — он извлекает из кармана халата снимок и протягивает ей. — Просто не хотелось расстраивать ни тебя, ни себя мрачными воспоминаниями. Этот снимок сделан в начале восьмидесятых, а спустя год она погибла в авиакатастрофе, так и не поднявшись с взлетно-посадочной полосы.

— Это моя мама? — всматриваясь в снимок, спрашивает она дрожащим

голосом.

— Да, Кассандра, твоя мама.

Не моргая, она смотрит на глянцевую бумагу, и слезы скользят по ее щекам. Она несколько раз подносит ее к губам, целует. Ах, вот какая она была, моя бедная мамочка, такая красивая…

Краешком глаз Колымей наблюдает за ней. Она подобна яркому пламени, в котором смешались два цвета — яркое золото волос и небесная голубизна глаз. Как ему было жаль ее в эту минуту, и как жутко от надуманного признания. И в то же время чувствует, что сбросил наконец с себя непосильную ношу — она отягощала его много лет. Возможно, его признание отложится в ее мозгу, даст ей пищу для успокоения и смирения с неизбежностью судьбы.

Долго он занимался воспитанием дочери, вел просторные беседы о природе вещей и естестве микромира, который засасывает человека в фантастический мир. И все-таки боялся. Боялся, что очутившись в реальной действительности, за пределами болотного царства, она обнаружит тягу к другой жизни, скованной пороками — пошлостью, снобизмом, лицемерием, ханжеством, насилием.