Книга Гоцюй, страница 109 – Джин Соул

Куда затерялось другое – кто знает.

Сколь долго длилось бесчувствие – кто знает? В ушах А-Цинь шуршало отзвуками голосов, обрывочные фразы складывались в мантры, в сознании прочно укладывались знания, ей не принадлежащие. Всё верно, это говорила с ней древняя кровь. Даже без крыльев она всё ещё оставалась Золотой птицей. О многом из того, что открылось, А-Цинь прежде и помыслить не могла. Вероятно, для этого требовалось побывать на грани жизни и смерти.

Сквозь морок и повторяющиеся вспышки боли, А-Цинь расслышала вдалеке мужской голос, вернее, отголоски какой-то незатейливой песенки. Она пошевелилась, пытаясь оглядеться и понять, где находится. Сплошной бамбук, по тысяче коленец каждый, смыкался высоко вверху, скрадывая солнечный свет. А-Цинь верно предположила, что упала в мир людей. Тот, кто пел вдалеке, медленно приближался к месту, где лежала А-Цинь. Она смутно помнила, что У Минчжу рассказывал о людях: мужчины опасны, их стоит стеречься. Она была слишком слаба, чтобы уползти, потому воспользовалась новообретёнными знаниями, чтобы превратиться в мальчишку. Силы покинули её окончательно, и она уткнулась лицом в сухой листвяной наст.

Вскоре среди зарослей бамбука появился сухонький старик с большим плетёным коробом за спиной. Несмотря на громоздкую ношу, он ловко протискивался между бамбуковыми стеблями. Одет он был в потрёпанный, но чистенький белый халат, а на голове красовалась четырёхугольная шапка со смятыми краями. Так одевались аптекари.

Звали старика, как впоследствии выяснила А-Цинь, аптекарь Сян, и он жил в этом бамбуковом лесу вот уже не одно десятилетие.

— Ойя-ойя, – воскликнул аптекарь Сян, обрывая песню.

Он собирал травы на дальнем склоне реки и нисколько не ожидал на обратной дороге наткнуться на окровавленного мальчишку. Старик сбросил короб, присел возле раненого на корточки, поцокал языком, разглядывая две страшные раны, зияющие вдоль лопаток – чем его так приложили, тесаком, что ли?

— Малец, ты живой? – спросил старик, встряхнув мальчишку за плечо.

А-Цинь издала слабый звук.

— Живой, это хорошо, – обрадовался аптекарь Сян. – Ты погодь, не помирай пока.

Он поглядел на свой короб, потом на мальчишку, опять поцокал языком – и то, и то сразу не унести, жаль оставлять собранные травы, ну да ничего, он за ними позже вернётся, перво-наперво нужно о мальчишке позаботиться, пока тот кровью не истёк. Он пошарил рукой за пазухой, вытащил мешочек и присыпал раны на спине А-Цинь каким-то порошком. Кровь сразу запеклась.

— Ничего, ничего, – приговаривал аптекарь Сян, расслышав болезненный стон А-Цинь, – хорошо, если больно. Значит, живой, не помер. Радоваться надо, понятно? А я уж тебя подлатаю, не сомневайся.

Старик, кряхтя, взвалил А-Цинь на спину и понёс домой. Жил он в старой хижине посреди бамбукового леса. Стояла она там с незапамятных времён и была заброшена, покуда старик не набрёл на неё и не поселился там, а когда обжился, то хижина обросла вокруг огородом и аптекарскими грядками. Дело своё старик знал, потому денежки у него водились, но в город переселяться он не хотел: странное место этот город Мяньчжао, все в масках ходят.

Принеся раненого домой, аптекарь Сян принялся его лечить…

А-Цинь очнулась после долгого забытия и обнаружила, что лежит ничком на плетёной лежанке – голая, едва прикрытая какой-то тряпичкой. По счастью, её маскировка сохранилась даже в беспамятстве. Но она всё равно залилась краской стыда.