Книга Пучина Сирены, страница 125 – Марта Уэллс

Внезапно в дверях раздался шум, и все, кроме королев и Делина, посторонились. Лун увидел Утеса; тот схватил Делина за плечи, переставил в сторону и занял его место рядом с Луном. Делин встал у Луна в ногах и сказал:

— Мы считаем, что его отравили, но не знаем, как и чем.

«Отравили», – подумал Лун. И тогда он вспомнил.

С другого конца комнаты донесся голос Высоты:

— Умбра приглашал его к себе в чертог. Они наверняка пили чай и что-нибудь ели. Но с чего бы там взяться яду?

— С того, что кто-то положил его в еду! – рявкнула Нефрита. – Это не случайность.

— Может, кто-нибудь из молодых консортов сделал это из ревности? – предположила Селадонна. Однако, судя по ее тону, она сама в это не верила. – Но как им могло прийти такое в голову? И что за яд они взяли?

Другой арбор произнес:

— Сколько циклов живу на свете, никогда такого не было. Раксура друг друга не травят!

Лун взял Утеса за запястье. Каждое движение отнимало у него уйму сил, а говорить было еще тяжелее. Он выдавил:

— Проверь чай в кастрюле.

Взгляд Утеса метнулся к очагу, затем он оглядел комнату.

— Здесь нет кастрюли.

— Раньше была. – Теперь Лун ни в чем не сомневался. – Чай был горький. – Каждое слово раздирало ему горло, но он заставлял себя говорить. – Больше я сегодня ничего не ел и не пил один.

Утес уставился на Луна; он вдруг что-то понял, и его лицо ожесточилось.

— Тем утром, когда тебе в первый раз стало плохо, арборы оставили нам чай. Но он пах как-то странно, и я не стал его трогать. Решил, что он испортился.

Нефрита гневно зашипела.

— Кто убрал кастрюлю?

— Скорее всего, арборы, которые за ним присматривали. – Голос Селадонны звенел от подавленного рыка. – Найдите их.

Боль снова охватила Луна, но на этот раз она не пронзила живот, а обожгла и разошлась по рукам и ногам, словно яд начал расползаться по его телу. Какое-то время он ничего не слышал и не понимал, пока кто-то не протер его лицо холодной мокрой тряпкой и не заставил выпить что-то едкое и густое. Жижа была похожа на отвар, который ему давала Лоза, и Луну чуточку полегчало. Затем он услышал, как в комнату вошел кто-то еще, и все начали громко препираться.

Гнедая сказала:

— Сегодня в опочивальнях убирался Мох.

Ей ответил молодой мужской голос. Он обескураженно произнес:

— Нет, я убирался перед тем, как они улетели с Селадонной в земной город. Сегодня я работал в саду. А сюда приходила только ты.

Гнедая осталась невозмутима.

— Нет, ты ошибаешься. Меня здесь не было. В чертоге был только ты.

— Ничего я не ошибаюсь, – дрожащим голосом сказал Мох. – Я же… Я…

— Мху всего двадцать циклов от роду, он лишь недавно вышел из яслей, – резко прервала их спор Селадонна. – Зачем ему травить консорта, которого он прежде в глаза не видел?

— А зачем это Гнедой? – возразил кто-то. – Она же помогала Пушинке и Лепестку заботиться о королевских птенцах, когда напали Скверны.

Едва сдерживаясь, чтобы не зарычать, Нефрита хрипло сказала:

— Значит, мальчишка Мох не знаком с Луном, а Гнедая его знала.

— И она пересекалась со Сквернами, – мрачно прибавил Звон. – Зачем еще кому-то это делать, как не по их указке?

Голос Гнедой звучал все так же безмятежно.

— Лоза давала ему какой-то отвар.

Лун смог разлепить веки. Он не видел Гнедую – видимо, та стояла где-то у входа. Нефрита все еще сидела рядом; ее кулаки были сжаты, а шипы подняты в бессильной ярости. Селадонна стояла сразу за ней, лицом к арборам. Ее шипы дрожали, плечи были напряжены, и Лун с ясностью, которая приходит лишь на пороге смерти, увидел, как ее бессильная тревога постепенно сменяется недоверием и яростью. Селадонна сказала: