Книга Корпус тайных наук, страница 73 – Саша Мирович

Лорингофен, наблюдая за их земляным спутником, тоже как-то просветлел: после недолгой паузы кивнул с чуть смущенной улыбкой, а потом у него в руках появилась шишка, которой он принялся жонглировать на ходу. За шишкой с азартом кота-охотника стал следить Полев. Когда после трех попыток отбить и присвоить шишку не удалось, он вдруг развернулся к спутникам, явно захваченный некой идеей, и пошел дальше спиной вперед.

— Послушайте, а давайте я вам почитаю? – зацепившись каблуком сапога за булыжник, он потерял было равновесие, но взмахнул руками и тут же ловко восстановил его. – У меня четыре неполных осенних сонета и даже одна почти что элегия, мне нужно проверить их на ком-то. Вы же согласны? Будете слушать?

Александр почувствовал смутную тревогу: с одной стороны, он успел оценить талант Полева и совсем не отказался бы стать первым слушателем сонетов, с другой – прошлое чтение, на уроке у Овинова, стоило ему странных ощущений, смахивавших на лихорадку. Интересно, сейчас будет так же?.. А впрочем, переживет, если сами стихи будут не хуже!

— Конечно, будем! – первым выпалил он и усмехнулся: – Читай! Хочу узнать, что такое «почти элегия»!

— Будем-будем, Алексис, только, сделай милость, иди лбом вперед, пока не пришлось тебя по частям собирать, – приглушенно рассмеялся Рощин.

— Люблю, как ты пишешь об осени, – тихо улыбаясь, произнес Озерцев.

— Как будто нужно было спрашивать, – беззлобно хмыкнул Лорингофен, глядя на друга. Так смотрят только на того, кто вызывает поровну восхищение, веселье и нежность.

С самым что ни на есть независимым видом Полев исполнил просьбу Рощина: пошел теперь так, чтобы быть в центре компании. Так все его хорошо слышали, а он уловил бы любое хвалебное или ругательное слово.

Прежде Александр был уверен, что это всего лишь метафоры: «Стихи перенесли меня в иной край», «Я увидел арабские сады», «Я оказался в самом сердце зимы». Но нет, он просто был тем еще тупоумным чурбаном. Может, до арабских садов дело у Полева пока и не дошло, но вот в самом сердце осени они все сейчас точно оказались.

Они шли по Петергофской дороге, Полев читал, и с каждым шагом и каждым словом осень расцветала, наполнялась тысячей красок, раскрывалась сотней троп. Она была золотой и красной, под высоким, пронзительно ярким небом, напоенная хрустальным холодом и запахом увядающих трав. Ею хотелось дышать, унести с собой до следующего сентября. Стихи Полева звенели в воздухе и преображали все вокруг. Александр удивлялся, до чего изысканны и красивы усадьбы, мимо которых идет дорога; как императорский парк становится похож на волшебный лес; каким ослепительно чистым серебром и золотом вспыхивают верхушки здешних фонтанов. И как же это все хорошо, удивительно хорошо.

Любой, кто не лишился ума, сказал бы, что невозможно скакать верхом на словах и строчках, и все-таки Александру настойчиво казалось, что Полев оседлал для всех них сонеты и так вся компания и доехала на них до самого кофейного дома «Свеаборг», который вскоре показался из-за поворота. При виде него рощинская зверюшка недовольно фыркнула, повернулась и зашагала обратно в лес. Друзья помахали ей руками.

— Люблю, когда ты зверей делаешь! – рассмеялся Тося, а потом прибавил, указывая в сторону «Свеаборга»: – Смотрите-ка, дошли! Так далеко и долго надо идти, что каждый раз удивляюсь, когда добираемся! – И он с удовольствием потянулся, как человек, который очень-очень устал, но уже может наслаждаться тем, как близко отдых.