Книга Корпус тайных наук, страница 4 – Саша Мирович

В носу странно защипало, и Алексис невоспитанно потер его ладонью.

— Алексис, а ты… вот прямо так отцу сказал? – тон Петра Васильевича стал особенно деликатным.

— Ну почти. Не помню слово в слово, – Алексис посмотрел на дядю. На плечи вдруг навалилась тяжелая, унылая усталость. – Это ведь неважно. Я мог быть ужасен, а мог – предупредителен и кроток, он все давно решил и мнение свое обо мне давно составил, ничего хорошего между нами бы все равно не вышло, даже если бы я отступил. А я не отступлю, – Алексис поджал губы. – Спасибо, что он хоть дверь передо мной не запер и не велел лошадей не давать. Я возвращаюсь в Корпус. Там мои друзья, там все, что мне важно, там я и должен быть. И вы знаете это не хуже меня, – тут он тепло улыбнулся, поймав дядин взгляд. – Просто у вас доброе сердце, и оно болит даже за мир в семье непутевых Полевых. Я ведь прав?

— Ох, Алексис, все-то ты знаешь, – дядя тоже улыбнулся, устало и немного грустно, а потом обнял его за плечи. – Во всем-то ты прав…

Мимо по дороге, опасно обгоняя, пронеслась большая черная карета. Алексис подался к окну – показалось, что это экипаж Феди Лорингофена, – и принялся высматривать ее впереди: сердце и мысли уже были с друзьями и наставниками.

Начало октября 1809 года

Ораниенбаум, Санкт-Петербургская губерния

Российская империя

В конференц-зале было светло. Утренняя свежесть норовила забраться за воротник форменного сюртука, и юный князь Александр Елецкий поймал себя на мысли, что ничего не потерял бы, будь тепла в великолепных стенах Кавалерского корпуса немного больше, а прохлады, призванной привить воспитанникам спартанский стоицизм, – несколько меньше. Впрочем, кто он, чтобы возражать наставнической мысли? Чуть усмехнувшись собственному смирению, князь сильнее выпрямился в преддверии торжественной встречи с директором, и в этот момент двустворчатые двери с грохотом распахнулись.

На пороге замерли трое юношей. Один был в серебристо-сером рединготе вместо предписанной формы и держался едва ли не царственно; второй – рослый, бледный, до крайности худой и отчаянно черноглазый, из-за тонких, длинных рук и ног казался на редкость нескладным и заметно стеснялся тесного, криво сидящего сюртука; третий же, невысокий и смуглый, так и поблескивал смеющимися карими глазами, форменный сюртук просто накинул на плечи, а правую манжету где-то испачкал чернилами. За первыми он наблюдал тем опасно цепким взглядом, который люди легкомысленные принимают за озорной. Князь Александр Елецкий в свои восемнадцать лет человеком легкомысленным себя не считал.

«Что-то будет», – подался он вперед и замер в предвкушении.

Юноша в тесном сюртуке сделал шаг через порог, пытаясь обогнуть «серебристого», но тот не только не двинулся с места, но и возмущенно возвысил голос:

— Позвольте, сударь! – Он занял собой весь дверной проем. – Может быть, в глуши, откуда вы прибыли, в ходу подобные манеры, но здесь, в Ораниенбауме, вам не следует столь бесцеремонно отдавливать людям ноги!..

— А может быть, вам не следует быть столь неуклюжим элефантом? – наигранным басом поинтересовался его смуглый спутник.

Ученики в первых рядах засмеялись, кто-то шагнул ближе к разворачивающейся сцене, кто-то вытянул шею, чтобы лучше видеть.

«Серебристый» заметно побагровел и сорвался на тон выше: