Книга Литания Длинного Солнца, страница 49 – Джин Родман Вулф

Ведя его за собою грязными, не на шутку опасными улочками Орильи, Чистик заметил:

— Ох и чудные же вещи, патера, порой происходят на ночной стороне! Ты о них, надо думать, понятия не имеешь, но уж поверь: слово-лилия.

— Имею, и еще как, – заверил его Шелк. – Не забудь, мне многие исповедуются, а на исповедях чего только не услышишь. По крайней мере, мне довелось выслушать несколько крайне, крайне странных историй, хотя пересказать их я, разумеется, не могу. Но ты-то, должно быть, видел подобные вещи воочию, а воочию они, наверное, еще удивительнее.

— Да я это только к тому, – продолжал Чистик, – что ни разу еще не слыхал ни о чем хоть немного чуднее сегодняшней твоей затеи. И сам ничего чуднее еще не видывал.

Шелк испустил тяжкий вздох.

— Могу я кое-что сказать как авгур? Я понимаю, это оскорбит великое множество народу, а оскорблять тебя мне, Милостивая Наша Фэа тому свидетельница, совершенно не хочется, но… но раз-то в жизни могу я дать себе волю?

— Если речь о том, чего тебе не хотелось бы говорить на людях… я, наверное, лучше бы воздержался.

— Напротив, – возможно, чересчур горячо объявил Шелк, – жаль, я не могу высказать этого всему городу!

— Потише, патера, а то, не ровен час, тебя вправду весь город услышит.

— Помнишь, я говорил, что со мной разговаривал бог?

Чистик кивнул.

— Вот мы с тобой шли, а я только об этом и думал. Положа руку на сердце, думать о чем-то еще сейчас трудновато. Например, прежде чем говорить с этим… с этим злосчастным Мускусом… ну да, прежде, наверное, следовало бы дважды обдумать все, что я хочу сказать, а я вовсе об этом не думал – ну, разве что так, мимоходом. Думал я большей частью об Иносущем, причем даже не о его словах, а… а вспоминал, каково было слушать его, сознавать, что он здесь, со мной!

— Ты прекрасно справился, патера, – возразил Чистик, к немалому удивлению Шелка, положив руку на его плечо. – Все сделал как надо.

— Не соглашусь, однако и спорить с тобою сейчас не стану. Я вот что хотел сказать: на самом деле в моей затее – и даже в твоей, Чистик, помощи с оной – нет совершенно ничего странного. Вот скажи: солнце когда-нибудь угасает? Гаснет совсем, как задутая тобой либо мною лампада?

— Не знаю, патера. Сроду над этим не думал. А оно гаснет?

Однако Шелк лишь молча шагал рядом вдоль грязной, топкой после дождя улочки, стараясь не отставать от Чистика ни на шаг.

— Я так думаю, нет. Кабы гасло, отсюда, с темной стороны, небесных земель было бы не видать.

— Вот точно так же, Чистик, обстоят дела и с богами. Они говорят с нами постоянно, все время, как солнце все время светит. Просто когда темная туча, называемая нами тенью, заслоняет от нас свет солнца, люди говорят: настала ночь, или, как ты, поминают темную сторону, хотя с этим выражением я лично до переезда на Солнечную не сталкивался.

— А оно на самом деле означает не ночь… не совсем ночь, патера. Значит оно… как бы сказать… вот гляди: есть у нас дневная жизнь, так? Обыкновенная, и дела в ней ведут как обычно. А есть другая жизнь, жизнь наоборот. Вот про нее-то, когда все дела ведутся втемную, с ночной стороны тени, и говорят: «темная сторона». Или «ночная».

— С ночной стороны тени мы живем всего половину дня, – возразил Шелк, – а вот с ночной стороны преграды, отделяющей нас от богов, пребываем почти постоянно, на протяжении всей жизни. На самом же деле так не годится. Так жить нельзя. Пойми: в том, что я сумел углядеть тоненький лучик света, нет, нет ничего удивительного! Напротив, подобное должно считаться самой обычной вещью во всем круговороте.