Книга Литания Длинного Солнца, страница 208 – Джин Родман Вулф

Закряхтев от натуги, Шелк водрузил на место тяжелую крышку.

— Если ты задержалась, чтобы спросить, не передал ли я кому-нибудь чего-либо из рассказанного тобой на исповеди, отвечу: нет. Возможно, ты в это не поверишь, но я, говоря откровенно, почти все уже и позабыл. Мы, понимаешь ли, специально сему обучены. Получила прощение – стало быть, прощена, с той частью твоей жизни покончено, а значит, хранить ее в памяти нам ни к чему.

Однако Синель по-прежнему молчала, глядя прямо перед собой. Широкий, округлый лоб ее поблескивал от испарины. Одна из капелек пота на глазах Шелка скатилась к уголку левого глаза, а из глаза, словно переродившись в слезу, потекла к скуле.

Гробовщик присовокупил к гробу шесть длинных бронзовых винтов, по одному на каждый угол. Винты эти вместе с отверткой из чулана палестры дожидались своего часа под черными драпировками погребальных дрог, а в крышке имелись просверленные для них отверстия. Доставая винты, Шелк услышал негромкие шаги со стороны прохода и поднял взгляд. Приближавшаяся Синель взирала в его сторону, но двигалась механически, неуклюже.

— Хочешь попрощаться с Дриаделью? Крышку можно поднять, – предложил Шелк. – Как видишь, до винтов дело еще не дошло.

Синель, невнятно замычав, мотнула головой.

— Ладно, как пожелаешь, – вздохнул Шелк, не без труда опустив взгляд к гробу.

Прежде – даже говоря с нею в ее комнате у Орхидеи – он и не сознавал, что Синель так красива собой. Еще недавно, в саду, он хотел сказать, что ни одному художнику не удастся изобразить лик хоть вполовину столь же прекрасный, как лик Киприды. Теперь ему думалось, что то же самое, пусть с небольшой натяжкой, можно сказать о Синели. Будь он скульптором или живописцем – усадил бы ее возле ручья, с лицом, обращенным кверху, словно любующуюся полетом жаворонка…

Близость ее Шелк почувствовал, не успев затянуть первый винт. Щеку Синели (в этом он нисколько не сомневался) отделяло от его уха не более пяди. Аромат духов, защекотавший ноздри, пьянил, кружил голову, хотя ничем не отличался от аромата духов любой другой женщины и казался сильнее, крепче, чем следовало, да вдобавок смешивался с запахом пота, с благоуханием скверной пудры для лица и тела и даже с миазмами шерстяного платья, большую часть затяжного лета пролежавшего в одном из старых, обшарпанных сундуков, расставленных вдоль стены ее комнаты.

Стоило Шелку взяться за третий винт, руку накрыла ее ладонь.

— Пожалуй, тебе лучше сесть, – сказал он. – Тебе ведь по большому счету вообще не положено здесь находиться.

Синель негромко рассмеялась.

Шелк, выпрямившись, повернулся к ней.

— На нас майтера смотрит, помнишь? Будь добра, вернись на место и сядь. Пускать в ход власть мне не хочется, но если понадобится, я ею воспользуюсь, не сомневайся.

— Да ведь эта женщина… шпионка! – воскликнула Синель.

Казалось, собственные слова изрядно удивили ее и в то же время весьма позабавили.

На старом кладбище Шелк бывал часто, однако на арманекронах еще не ездил ни разу (вернее сказать, прежде арманекроном неизменно служила повозка Гольца). По пути туда все каждый раз торжественно шли за повозкой, как того требовали обычаи, а возвращаясь обратно, Голец почти всегда предлагал подвезти Шелка, и Шелк ехал назад, до собственного квартала, сидя с ним рядом, на дощатых, посеревших от времени козлах.