Книга Меч и Цитадель, страница 189 – Джин Родман Вулф

— Превосходная сказка, – наконец сказал я. – Пожалуй, выбрать из вас двоих победителя – дело нелегкое, и если ни ты, ни Гальвард, ни Фойла не возражаете, я бы еще поразмыслил какое-то время, чья история лучше.

— Не торопись с решением, – во весь голос откликнулась Фойла, сидевшая на койке, поджав к подбородку колени. – Состязанию еще не конец.

Все вокруг изумленно уставились на нее.

— Завтра все объясню, – пообещала она. – Ты, Севериан, просто повремени с приговором. Скажите лучше, что вы думаете об этой истории?

— Я скажу, что думаю обо всем этом вообще, – пророкотал Гальвард. – А думаю я, что Мелитон, в хитрости меня давеча уличивший, на самом деле оказался куда как хитрей. Он не настолько здоров, не настолько силен, как я, и этой сказкой пробудил в ее женском сердце сочувствие. Хитро, петушок, хитро!

— Эта сказка – худшая из мне известных.

Казалось, рассказ о птичьем сражении лишил Мелитона последних сил: ответ его прозвучал много тише прежнего.

— Худшая? – переспросил я, да и остальные были изрядно удивлены.

— Именно, худшая. Дурацкая сказка из тех, что у нас рассказывают малым детям, не видевшим в жизни ничего, кроме пыли, домашней скотины да неба над головой. Это ведь ясно из каждого слова.

— Но разве тебе, Мелитон, не хочется победить? – спросил Гальвард.

— Конечно же, хочется. Я люблю Фойлу куда сильнее, чем ты, и ради того, чтоб она стала моей, готов хоть на смерть… однако скорее умру, чем разочарую ее. И если рассказанная только что сказка принесет мне победу, выходит, Фойла не разочаруется во мне никогда… по крайней мере, в моих-то сказках уж точно: ведь я знаю целую тысячу куда лучших.

Гальвард поднялся на ноги, подошел ближе и, как накануне, присел на уголок моей койки, а я, перекинув через край ноги, сел рядом с ним.

— Да, в хитроумии Мелитону не откажешь, – сказал мне южанин. – Что он ни говорит, во всем, в каждом слове подвох. И все же судить ты должен по историям, нами рассказанным, а не по тем, которые мы вроде как знаем, однако ж не рассказали. Я ведь тоже знаю немало других. У нас, на юге, зимние вечера – самые долгие во всем Содружестве.

В ответ я напомнил, что по желанию Фойлы, затеявшей их состязание и объявившей себя первым призом, с суждением должен повременить.

— Всякая речь, сообразная Верному Мышлению, хороша в равной степени с прочими, – внезапно заговорил асцианин. – В чем же тогда превосходство одних учеников над другими? В умении говорить. Смышленые ученики излагают Верное Мышление разумно, и слушающие чувствуют их разумение по интонациям голоса. Так, силою разума лучших учеников Верное Мышление передается от одного к другому, словно пламя от дерева к дереву.

Давно позабывшие о нем, все мы вздрогнули от неожиданности.

— Похоже, он, – поразмыслив, сказала Фойла, – советует судить не по содержанию истории, а по искусству рассказчика. Не знаю, согласна ли с этим я… Но нечто здравое в его совете определенно есть.

— Я не согласен, – проворчал Гальвард. – Краснобайство рассказчика в скором времени надоедает до смерти. По-моему, чем проще речь, чем меньше фокусов, тем лучше.

Спор увлек всех вокруг, и разговоры об этом, а также о петухе из сказки Мелитона затянулись до самого ужина.

Во время болезни я почти не обращал внимания на тех, кто приносил нам еду, хотя, задавшись сей целью, мог явственно, как и все остальное, припомнить каждого. Однажды кормила нас Пелерина – та самая, что разговаривала со мной вечером накануне. В других случаях еду разносили то бритоголовые рабы-мужчины, то послушницы, одетые в коричневое. Этим вечером, вечером того дня, когда Мелитон рассказывал сказку, ужин нам принесла послушница, которой я прежде не видел – стройная, сероглазая, совсем молодая. Поднявшись на ноги, я помог ей раздать пациентам подносы.