Книга Меч и Цитадель, страница 185 – Джин Родман Вулф

— Я надеялась успокоить тебя, но вижу, что только сильней взволновала. – Неожиданно улыбнувшись, Пелерина склонилась над моей койкой и поцеловала меня в щеку. – Здесь, в лазарете, нам что ни день приходится сталкиваться с людьми, свято верящими в вещи несуществующие, и чаще всего их вера, в отличие от твоей, отнюдь не делает им чести. Мы непременно продолжим этот разговор в более подходящее время.

Я провожал ее взглядом, пока она, хрупкая, облаченная в алое, не скрылась во мраке и безмолвии среди длинных рядов коек. Пока мы разговаривали, большинство хворых и раненых успели уснуть. Кто-то негромко стонал. Вскоре поблизости появились трое рабов: двое несли на носилках раненого, а третий освещал им путь лампой. Покрытые бисером пота, их бритые головы поблескивали в отсветах пламени. Уложив раненого на койку, а руки и ноги его пристроив так, точно он мертв, рабы удалились.

Я снова взглянул на Коготь. Пока его рассматривала Пелерина, он оставался безжизненно черен, но теперь к его острию от основания бежали одна за другой неяркие искорки белого пламени. Чувствовал я себя превосходно – даже удивился, как сумел вылежать целый день на узком матрасе, однако, попробовав встать, обнаружил, что едва держусь на ногах. Опасаясь в любой момент рухнуть на кого-нибудь из раненых, я кое-как проковылял около двух десятков шагов и остановился возле только что принесенного новичка.

То был Эмилиан, придворный щеголь, знакомый мне со времен житья в Обители Абсолюта. В изумлении от этакой встречи я, не сдержавшись, окликнул его по имени.

— Текла? – пробормотал он в ответ. – Текла…

— Да, Текла. Помнишь меня, Эмилиан? Что ж, поправляйся, – сказал я и коснулся его Когтем.

Эмилиан открыл глаза… и пронзительно завопил.

Я бросился прочь, но на полпути к своей койке упал. Ослабшему, мне вряд ли удалось бы проползти оставшееся расстояние, однако убрать Коготь, откатиться под койку Гальварда и спрятаться я успел.

К возвращению рабов Эмилиан сумел сесть и даже заговорил – хотя втолковать рабам, в чем дело, по-моему, так и не смог. Рабы дали ему каких-то трав, и, пока он жевал, один из троицы оставался при нем, а после бесшумно ушел вслед за двумя другими.

Тогда я выбрался из-под койки, оперся на ее край и с трудом поднялся.

Вокруг вновь воцарился покой, но я понимал: многие из раненых наверняка разглядели меня до падения. Эмилиан, вопреки моим ожиданиям, не заснул, однако с виду казался изрядно растерянным.

— Текла, – снова пробормотал он. – Я слышал Теклу, но ведь она, мне говорили, мертва… Чьи же еще голоса доносятся сюда из земель мертвых?

— Ничьи. С голосами покончено, – заверил его я. – Ты прихворнул, но вскоре будешь здоров как бык.

Подняв Коготь над головой, я мысленно сосредоточился и на Эмилиане, и на Мелитоне с Фойлой – на всех, лежащих вокруг. Коготь моргнул и угас.

— Когда-то, не так уж давно и, кстати, не слишком далеко от моих родных мест, была на свете прекрасная ферма. Особенно она славилась всякой домашней птицей – множеством белоснежных уток, стадами гусей величиной почти с лебедя, да таких жирных, что едва-едва ходят, и курами, разноцветными, как попугаи. Крестьянин, устроивший эту ферму, с ведением хозяйства постоянно чудил: то одна блажь ему придет в голову то другая, то третья, – однако ж дела у него при всех этих чудачествах шли настолько лучше, чем у соседей, хозяйствовавших по уму, по старинке, лишнего не мудря, что немногим хватало смелости называть его дураком.