Книга Меч и Цитадель, страница 165 – Джин Родман Вулф

Солдат по-прежнему хранил молчание, однако что-то – возможно, всего-навсего легкий наклон головы, замеченный краем глаза, – подсказывало: он меня слышит.

— Звалась она Валерией и, думаю, годами была младше меня, хотя с виду казалась гораздо старше. Волосы темные, вьющиеся, как у Теклы, но и глаза тоже темные, карие, а у Теклы были фиалковые. А вот такой прекрасной кожи, как у нее, я в жизни никогда больше не видел – будто густое молоко, смешанное с соком граната и земляники.

Однако рассказать-то я собирался не о Валерии, а о Доркас. Доркас тоже красива, хоть и очень худа, крохотна, словно ребенок. Лицо ее – лицо пери, щеки покрыты веснушками, точно крупицами золота. Волосы она обычно носила длинные, только напоследок остриглась коротко, и постоянно втыкала в них цветы.

Тут мне снова пришлось сделать паузу. Разговор о девушках я продолжал, потому что этот предмет вроде бы привлек внимание солдата, однако больше не мог сказать, слушает он меня или нет.

— С Доркас я виделся перед уходом из Тракса. В ее комнате над трактиром под названием «Утиное Гнездо». Доркас лежала в кровати, нагая, но все время куталась в простыню, как будто мы с нею ни разу не спали вместе – это мы-то, прошедшие и проехавшие многие лиги, не раз ночевавшие в глуши, не слыхавшей ничьих голосов с тех самых пор, как земля была призвана со дна моря, взбиравшиеся на вершины холмов, которых прежде касались лишь стопы самого солнца! Она готова была покинуть меня, а я – ее, и ни ей, ни мне не хотелось ничего иного, хоть под конец она, испугавшись, и звала меня пойти с нею.

Доркас, по ее же словам, полагала, будто Коготь обладает той же властью над временем, какой зеркала Отца Инире будто бы обладают над расстоянием. В то время я над ее замечанием не задумался – что касается философских материй, мыслитель из меня, правду сказать, неважный, – но сейчас нахожу его весьма, весьма интересным. А еще Доркас сказала вот что: «Того улана ты, Севериан, вернул к жизни, потому что Коготь искривил для него время, отправив его в тот момент, когда он еще был жив. А наполовину заживил раны друга, потому что камень приблизил момент их заживления». Интересно же получается, разве нет? Вскоре после того, как я кольнул тебя Когтем в лоб, ты издал этакий странный звук… может, то был предсмертный хрип?

С этим я выжидающе умолк. Солдат по-прежнему не отозвался ни словом, но вдруг его пальцы крепко стиснули мое плечо. Говорил я небрежно, на грани легкомыслия, однако его прикосновение заставило меня осознать всю серьезность собственных слов. Если все это правда или хоть самую чуточку близко к истине, выходит, я наобум, без оглядки, забавляюсь с совершенно неведомыми мне силами – в точности как усыновленный мною сынишка Касдо, бездумно схватившийся за кольцо исполинского изваяния и погибший на месте.

— Если так, твое замешательство нисколько не удивительно. Должно быть, путешествия в прошлое, сквозь само время – штука страшная, особенно если путь ведет через собственную же гибель. Я как раз собирался заметить, что это – будто второе рождение, но дело, пожалуй, намного хуже: ведь младенец в материнской утробе, как ни крути, уже жив.

Тут я слегка замялся.

— Правда, мне… то есть Текле… носить под сердцем младенца ни разу в жизни не довелось.