Книга Меч и Цитадель, страница 150 – Джин Родман Вулф

Мы бросились врассыпную, словно стая воробышков от филина, спорхнувшего к ним в вечерних сумерках. Почувствовав затылком дуновение воздуха, рассеченного булавой, я обернулся и увидел, как он, оттолкнувшись рукой от земли, перевернулся и встал на ноги – подобный кунштюк нередко проделывают уличные акробаты. Брюхо великана стягивал широкий наборный пояс из соединенных одна с другой металлических призм, которого я на нем прежде не замечал. Чего мне так никогда и не удалось выяснить – каким образом он ухитрился вернуться в башню за булавой и поясом, в то время как я думал, будто он спускается вниз по стене. Возможно, где-то в башне имелось окно куда больше, шире бойниц, попадавшихся мне на глаза, а может быть, даже дверь, некогда открывавшая путь в какую-нибудь пристройку, сгоревшую без остатка в огне пожара, устроенного жителями берега… а может быть, великан просто сумел достать то и другое, запустив в окно руку.

О, как беззвучно спустился Бальдандерс вниз, как грациозно он, огромный, точно хижины множества бедняков, оперся ладонью о мостовую, сделал сальто и оказался на ногах! Разумеется, лучшее описание тишины есть молчание – но грация, грация какова!

В трепещущем на ветру плаще за спиной, как обычно, подняв меч для удара, я развернулся к нему и тут осознал, что никогда прежде не удосуживался поразмыслить, отчего судьба отправила меня в долгие странствия через полконтинента, навстречу опасностям, грозящим отовсюду – из огня, из воды, из недр Урд, а ныне сей перечень пополнился и воздухом, – вооруженного этим огромным, на редкость тяжелым мечом, хотя биться им с человеком обычным – все равно что рубить лилии топором. Увидев меня, Бальдандерс вскинул над головой булаву, засиявшую изжелта-белым (полагаю, то был своего рода салют).

Пятеро или шестеро островитян обступили великана кольцом, ощетинились копьями и зубастыми дубинками, но в бой не спешили. Казалось, он стоит в самом центре некоего непреодолимого магического круга. Стоило нам – нам двоим – сойтись ближе, я понял, в чем дело: в тот же миг меня охватил небывалый ужас. Столь же непостижимый, сколь и неодолимый, то был не страх перед врагом, не страх смерти, нет – то был просто страх. От этого страха волосы на темени зашевелились, словно взъерошенные незримой рукой какого-то призрака (да, о подобном я слышал, но всякий раз считал это выражение преувеличением, фигурой речи, обернувшейся ложью), а ослабшие колени задрожали с такой силой, что я всей душой обрадовался окружавшей нас темноте – ведь в темноте их дрожь незаметна… и все же мы с великаном начали бой.

Судя по величине булавы, не говоря уж о державшей ее руке, пережить удар ею не стоило даже надеяться, а значит, мне оставалось лишь уклоняться да отскакивать назад. Но точно так же Бальдандерс не перенес бы удара «Терминус Эст»: при своем росте и силе он вполне мог носить броню, не уступающую толщиной бардам для дестрие, однако доспехов на нем не имелось, а между тем любая рана, нанесенная необычайно тяжелым клинком исключительной остроты, без труда рассекающим обычного человека от плеча до бедра, могла оказаться для великана смертельной.

Бальдандерс понимал все это не хуже меня, и посему бились мы словно актеры на сцене – размашисто, однако держась друг от друга поодаль. Ужас не отпускал; казалось, если я немедля не пущусь в бегство, бешено бьющееся сердце, не выдержав, разорвется на части. В ушах стоял звон, и я, не сводя глаз с навершия палицы (благодаря окружавшему его палево-белому ореолу следить за ним было проще простого), понял, что звон исходит именно от него. Само оружие звенело на той же высокой, неизменной ноте, что издает стенка бокала под ударом столового ножа, будто навеки скованной хрустальными толщами времени.