Книга Волны и джунгли, страница 401 – Джин Родман Вулф

Слова ее заглушил поднявшийся гвалт, гул голосов, включая и голос дюко Ригольо. Прикрыв (возможно, не без помощи жуткой усталости) глаза, я постарался запечатлеть в памяти ее тон, вспомнил джунгли Зеленого, Жилу, и послушно нахлынувший сон закружил, понес меня сквозь бесконечную ночь.

Написав эти слова насчет сна, я пробовал было уснуть: вроде и место для паузы как раз подходящее, а мою повесть вполне можно продолжить, продвинуть еще чуть вперед на утро… Как тихо сделалось в доме, стоило всем разъехаться! Казалось бы, тишина сама по себе должна навевать дремоту, но нет, не тут-то было: на сердце беспокойно, и посему я неописуемо рад любому шороху – хоть скрежету когтей Орева, хоть негромким шагам и вздохам Куойо с Джали.

Еще мне очень, очень хочется описать Круговорот Красного Солнца так, чтобы ты, Крапива, увидела его воочию, так, чтоб его сумел увидеть любой, кто все это прочтет. Сумел ли я показать тебе джунгли Зеленого? А болота, а лютых болотных жителей? А исполинские деревья с лианами, льнущими к ним, словно невесты? А Град Ингуми, чащобу высоких башен, рассыпающихся на глазах, истлевающих, точно лик благородной особы в могиле?

Конечно нет. Невзирая на все старания, выше расплывчатых, туманных намеков я так и не поднялся.

А если так, много ли проку в стараниях?

Одним словом, Крапива, оказались мы посреди совершенно безлюдной, пустынной улицы. Пустынной, да, однако не такой уж тихой: роли прохожих и проезжих приняли на себя камни, что, время от времени выпадая из стен обветшавших домов, катились по мостовой и наконец замирали под охраной пышно разросшихся сорняков.

— Гляди! – воскликнула Мора, указав в небо.

Подняв взгляд, я увидел над головой сияющий кроваво-алым диск солнца, такого огромного, что, вытянув вперед руку, не сумел целиком прикрыть его ладонью. Повсюду вокруг него мерцали звезды, и мне показалось, что с помощью всего этого Иносущий пытается известить меня о чем-то важном, что это солнце, подобное громадному углю из печи, свалилось с какой-то ветхой стены, точно камень, а звезды, прекрасно различимые даже среди бела дня, проросли вокруг сорной травой. Увы, изобразить для тебя этот бескрайний разрушенный город мне не по силам. Будь я художником, мог бы нарисовать, начертать его здесь, на тоненькой серой бумаге, подаренной другом, хозяином писчебумажной лавки, прекрасными черными чернилами его собственного изготовления… А знаешь, представь, что я так и сделал! Представь и скажи, что б ты сейчас увидела. Что б ты могла увидеть? Пару сотен полуразрушенных домов, пару сотен пятнышек на фоне серого (в действительности – дремотно-лилового) неба и черное (каким ему еще быть на подобном рисунке?) солнце, взирающее на все вокруг, ничего не видя?

Чтобы понять все до конца, вообрази это небо и подними над собой. Вообрази и держи в памяти всю картину. Только не слова. Только не мои слова. Только не пятна чернил на бумаге, а образ. Небо… небо, но не голубое – скорее, лиловое и даже иссиня-черное; небесную твердь, что прекрасно видна хоть ночью, хоть днем, совсем как на родине, однако безмерно далекую и холодную. Да, на безлюдной, лежавшей в руинах улице было довольно тепло, но от темного неба так и веяло стужей, а посему я нисколько не сомневался: вскоре холод дотянется и сюда, настигнет нас, причем еще до того, как кроваво-алое солнце действительно скроется за горизонтом!