Книга Тень среди лета. Предательство среди зимы, страница 90 – Дэниел Абрахам

Хай резкой позой потребовал тишины, и Маати осекся. Несколько долгих мгновений властитель не сводил с него взгляда, пока Бессемянный не рассмеялся и не встал между ними. На краткий миг Маати показалось, что андат хочет защитить его от хайского гнева.

— Не забывай, мальчик мой, – произнес он, – что наш повелитель уничтожил двух своих братьев, чтобы завоевать трон. Так что о жертвах ему известно больше, чем всем нам. Если верить истории.

— Давай, – кивнул хай поэту, но Маати не заметил усилий со стороны Хешая.

Бессемянный сам шагнул в ящик и скорчился там, поджав колени. Хай закрыл крышку, опустил решетку и вставил металлический штырь для удержания засова на месте. Бледное лицо андата расчертила тень от решетки. Повернувшись к кровати, хай ждал, пока поэт не принял позу согласия с приговором.

— Нечего ему бродить попусту, – произнес правитель. – Когда нужда в нем отпадает, пусть сидит на месте. Таков мой приказ.

— Слушаю, высочайший. – Хешай лег и отвернулся, накрывшись с головой.

Хай негодующе фыркнул. В дверях он задержался.

— Поди сюда, – обратился он к Маати с позой приказа.

Юноша ответил, как надлежало, позой почтения.

— Надеюсь, из тебя выйдет лучший поэт.

Когда хай и его люди ушли, Маати еще долго стоял и дрожал. Хешай не шевельнулся и не проронил ни слова. Бессемянный в своем ящике только глазел сквозь решетку, пропустив через нее пальцы. Маати задернул над учителем полог и побрел вниз. Там уже не было никого и ничего, кроме недоеденных гостинцев да зловещей тишины.

«Ота-кво, – вдруг подумал он. – Ота-кво подскажет, что делать. Только бы он знал ответ…»

Маати взял яблоко, кусок хлеба, кувшин воды и отнес все это наверх, поэту. Потом наскоро переоделся в свежее платье и бросился прочь, в город. На полпути к бараку Оты-кво он обнаружил на щеках слезы и даже не смог вспомнить, когда заплакал.

— Итани! – рявкнул Мухатия. – Спускайся, да поживей!

Ота, задыхаясь в жаре и темноте под самой складской крышей, схватился за боковины лестницы и съехал на руках. Мухатия стоял в широком дверном проеме, впускающем свет и шум улицы. Выражение лица у надсмотрщика было кислое, но с каким-то необычным оттенком – нетерпением, может быть, или любопытством. Ота встал перед ним в позе исполненного долга.

— Тебя вызывают в Дом. Уж не знаю, чем ты им пригодишься.

— Понял, Мухатия-тя.

— Если это твоя подружка придумала, чтобы оторвать тебя от работы, я все равно узнаю.

— Ну, пока не схожу, не выясню, – заметил Ота с привычной улыбкой, а сам подумал, что никогда еще не улыбался так неискренне.

Мухатия немного смягчился и махнул Оте, выпроваживая его за дверь.

— Эй! Итани! – окликнул знакомый голос.

Каймати. Ота обернулся. Старый приятель толкал к двери склада тележку, но остановился перевести дух, подперев тяжесть коленями.

— Расскажешь потом, а?

Ота изобразил согласие и вышел. «Это только кажется, – говорил он себе, шагая по улицам, – что на меня глазеют. С какой стати целому городу замечать, что я есть, судить обо мне, обычном грузчике в целом городе себе подобных?» Но уговоры никак не меняли его настроения. Скорбный торг прошел неудачно. Лиат досталось, Маати тоже. Два дня Ота не видел ни ее, ни его. Комната Лиат в Доме Вилсинов пустовала, а у поэта было слишком людно – какое там зайти в гости. Приходилось довольствоваться слухами улиц и бань.