Книга Тень среди лета. Предательство среди зимы, страница 362 – Дэниел Абрахам

Маати бросило в дрожь, и на этот раз не от холода. Ота-кво дал согласие на расправу, потому что так было нужно, так было необходимо. По крайней мере, Маати старался себя в этом убедить. Он не видел других вариантов, и все же ему было не по себе, когда он смотрел на эти заснеженные руины.

Он поднялся по пологому скату к снежным дверям и вошел в покои Господина вестей, знакомые ему еще с лета. Там снял верхний плащ, и его провели в комнату, где слуги хая составляли расписание аудиенций. Пиюн Си, главный помощник Господина вестей, принял приветственную позу.

— Ваше возвращение – большая радость для нас, – сказал он. – Хай предупредил, что нам следует вас ожидать. Но он полагал, что вы прибудете несколько раньше.

Воздух в рабочих покоях был теплым, но дыхание все равно превращалось в пар. За время, проведенное в пути, представления поэта о холоде и тепле претерпели некоторые изменения.

— Дорога оказалась длиннее, чем я рассчитывал, – сказал Маати.

— У высочайшего сейчас встречи, его нельзя беспокоить, но он оставил нам указания касательно вашего размещения…

Маати почувствовал укол разочарования. Конечно, наивно было ожидать, что Ота-кво встретит его лично, и все же поэт в глубине души надеялся на это.

— Уверен, мне подойдет любое жилье, которые вы решите предоставить, – сказал Маати.

— Можешь не беспокоиться, Пиюн Ся, – прозвучал женский голос у них за спиной. – Я сама размещу гостя.

За прошедшие месяцы Киян ничуть не изменилась. Черные с седыми прядями волосы были собраны в простой узел на затылке, что не очень вязалось с дорогими одеждами хайской жены. И в улыбке не было ни вежливой отстраненности, ни фальшивой радости, обычных для придворных интриганов.

Киян обняла поэта. Ее волосы пахли лавандовым маслом. Глядя на женщину, которая теперь занимала очень высокое положение и, несомненно, обладала большой властью, Маати все равно с легкостью представил, как она обнимает дорогих гостей у себя на постоялом дворе или дружески общается на рынке с фермерами, пекарями и мясниками.

Впрочем, возможно, это была всего лишь его надежда на то, что есть в мире вещи, остающиеся неизменными.

— У тебя усталый вид, – заметила Киян, когда они спускались по длинной лестнице с истертыми гранитными ступенями. – Как долго ты был в пути?

— Попрощался с даем-кво накануне Ночи свечей, – ответил Маати.

— Все еще одеваешься как поэт, – мягко произнесла Киян.

Маати понял: она знает.

— Дай-кво согласился с предложением Семая. Мое отстранение считается формальным, при условии, что я не появляюсь на церемониях в мантии поэта. Также мне запрещены проживание в доме поэта и даже малейшие намеки на то, что я каким-то образом представляю дая-кво.

— А Семай?

— Похоже, Семай получил несколько писем с упреками. Но худшее досталось мне. Так было проще, да и я перенес это куда легче, чем в молодости.

Дверь, ведущая с лестницы, была открыта. Они спустились ниже уровня улиц; даже посреди зимы в освещенном свечами тоннеле было почти тепло. Изо рта здесь не вырывались облачка пара.

— Жаль, что так вышло, – сказала Киян. – Тебе приходится страдать из-за того, что поступил правильно. Это несправедливо.

— Я не страдаю, – заверил ее Маати. – Во всяком случае, куда больше страдал, пока пользовался милостью дая-кво. Статус поэта не дает ничего, с чем мне было бы жаль расстаться.