Книга Тень среди лета. Предательство среди зимы, страница 337 – Дэниел Абрахам

— Да уж, – сказал Маати.

Оставив позади сад, они прошли по нескольким коридорам, таким узким, что касаться стен можно было и не разводя руки.

Наконец Киян подвела Маати к высокой деревянной, укрепленной медными полосами двери, которая была заперта на засов с другой стороны. Там она отдала Маати фонарь и постучала сложным условным стуком. Почти сразу послышался тихий скрежет и дверь распахнулась. За порогом стояли трое мужчин с обнаженными мечами. Тот, что в середине, улыбнулся и, отступив в сторону, жестом пригласил войти.

Фонари заливали коридор с каменными стенами желтоватым светом, в воздухе пахло жженым маслом. В конце коридора не было двери, только арка, пройдя под которой люди оказались в обширном зале с высоким потолком. Здесь уже пахло потом, сырой шерстью и дымом от факелов. Это был склад, где во все щели по периметру двери затолкали веревки, чтобы не просачивался свет.

Киян повела Маати к домику распорядителя в центре склада, а стоявшие неподалеку мужчины, с полдюжины, увидев их, сразу прекратили разговоры. В окнах домика горел свет. Киян открыла дверь и, ободряюще улыбнувшись Маати, шагнула в сторону.

Он вошел.

Маленькая комната. Стол. Четыре стула. Стойка для свитков. На стене – карта зимних городов. Три фонаря.

И встающий из-за стола Ота-кво. Все еще худой, но полный энергии – это видно по его плечам, по рукам, по тому, как он двигается.

— Для покойника ты выглядишь очень даже неплохо, – заметил Маати.

— И чувствую себя тоже лучше, чем мог ожидать. – Удлиненное, как у всех северян, лицо озарилось искренней улыбкой. – Спасибо, что пришел.

— А разве я мог не прийти? – Маати придвинул к себе ближайший стул, сел и сцепил руки на колене. – Значит, ты все-таки решил забрать себе город?

Ота тоже сел и, нахмурившись, погладил ладонью шершавую столешницу.

— Не вижу другого выхода, – сказал он. – Понимаю, звучит как оправдание. Но… ты мне уже говорил, что знаешь: я не имею никакого отношения ни к убийству Биитры, ни к покушению на тебя. Так вот, я и к убийству Даната не имею никакого отношения. И к убийству отца. И если на то пошло, даже к собственному побегу из башни. До настоящего времени все происходило без моего ведома. И я не знаю, веришь ли ты и сейчас в мою невиновность.

Маати печально улыбнулся, услышав в голосе Оты нотку надежды. А сам он не мог разобраться в своих чувствах, в его душе смешалось все: давняя обида, злость, любовь к Лиат и к ребенку, которого она родила. Он даже не мог сказать, как это все связано с мужчиной, который сидел напротив него.

— Да, верю, – наконец ответил Маати. – Я занимаюсь расследованием, но, полагаю, коль скоро ты за мной следил, тебе об этом известно.

— Известно. И это одна из причин, по которой я захотел с тобой встретиться.

— А другие причины?

— Я должен тебе кое в чем признаться. Наверное, было бы мудрее помолчать, пока все не закончится, но… Я тебе солгал, Маати. Сказал, что жил на Восточных островах с женщиной и она не смогла зачать от меня. Но она… ее на самом деле не было. Всего этого не было.

Маати прислушался к себе, ожидая, что вот сейчас сердце чаще забьется от злости или сожмется от грусти, но оно билось в своем обычном ритме. Поэт попытался вспомнить, когда его перестало волновать, кто отец мальчика, которого он потерял. Вероятно, после разговора с Отой в башне. Но тогда он просто не думал, его это сын или Оты. Да это и не главное. Главное, его уже не вернуть. Как не вернуть и упущенные годы. Зато сейчас ему еще есть кого терять – или спасать.