Книга Тень среди лета. Предательство среди зимы, страница 170 – Дэниел Абрахам

Маати мягко, осторожно высвободил руки. Когда он улыбнулся, в его лице было столько же нежности, сколько печали.

— Тебе пора, – сказал он. – А мне необходимо закончить начатое. Если выйдет, как я хочу, мы скоро встретимся.

Лиат встала. Комната расплывалась в пелене слез. Лиат бросило в жар, но не от грусти, а от негодования, подогреваемого болью.

— Ладно, губи себя, если хочешь! – выпалила она. – Давай, погибни сейчас, и, может, тебя даже назовут героем. Но мне будет виднее!

Скрепя сердце она развернулась и вышла. На ступеньках остановилась. Солнце холодно сияло в голых ветвях. Она зажмурилась, готовясь вот-вот услышать мрачный, неестественный речитатив. Вороны прыгали с ветки на ветку и вдруг как по сигналу снялись и полетели на юг. Лиат простояла почти пол-ладони, чувствуя, как холод давит на нее со всех сторон.

Она гадала, сколько еще сможет ждать. Спрашивала себя, где сейчас Итани и знает ли он, что случилось. Простит ли когда-нибудь ее за любовь к другому. Лиат до боли закусила щеку.

Сзади скрипнула дверь. Вышел Маати, запихивая книгу в рукав. Выглядел он подавленно.

— Что ж, – произнес он, подходя к Лиат, – придется мне вернуться к даю-кво и сказать, что я не оправдал надежд.

Она шагнула вплотную к нему, прильнула к плечу головой – теплое. А может, она слишком долго простояла на холоде. На мгновение Лиат вспомнила объятия Итани и запах его кожи.

— Спасибо, – сказала она.

Со дня смерти поэта минуло три недели. Дольше город не мог затаивать дыхание. Напряжение еще оставалось, как и страх и неуверенность. Амат видела их на лицах и в позах прохожих, слышала в громком деланом смехе, в ругани пьяниц на улицах Веселого квартала. Однако первое потрясение сходило на нет. Время, застывшее из-за внезапной утраты андата, снова двинулось вперед, и это выманило Амат из убежища – дома утех – в город. Ее город.

В седине зимнего тумана улицы походили на воспоминания. Вот из мглы выплывает знакомый фонтан, обретает форму и плотность. Резные фигуры корабля и рыбы, орла и лучника отливают каменным глянцем, а стоит удалиться – блекнут, сереют и наконец смешиваются с темнотой и обращаются в ничто. Амат задержалась у прилавка на набережной, купила кулек жареного миндаля, покрытого бурым сахаром. Женщина, которой она отдала полосу меди, приняла позу благодарности. Амат пошла к кромке воды, разглядывая прячущиеся под парапетом волны, вдыхая привычную смесь запахов соли и пряностей, курений и отбросов. Она резко подула на сласти, чтобы остудить их, как когда-то в детстве, и приготовилась к последней встрече. Опустошив кулек, смяла его и бросила в море.

Дом Вилсинов одним из первых показал своей бурной деятельностью, что сулит новое будущее. Еще не дойдя до имения, Амат встретила несколько повозок, мчащих в противоположную сторону. Склады стремительно опустошались, товары отправляли в Гальт или Западные земли. Людские очереди, стекающиеся к знакомому подворью, напоминали дорожки муравьев вокруг куска сахара. Амат задержалась перед Древом гальтов, презрительно оглядела его и… нашла забавным, чем удивила саму себя. Видимо, ей тоже было очень нелегко задерживать дыхание целых три недели.

— Амат-тя?

Она обернулась. Во дворе стоял Эпани, тщедушный домоправитель Вилсина, который стал старшим распорядителем после нее.