Книга Тень среди лета. Предательство среди зимы, страница 104 – Дэниел Абрахам

— Ребенок не возражал, – сказал Бессемянный. – Спроси сам, в обиде он на меня или нет. Если я и причинил кому-то зло, то только женщине и Хешаю. И ты знаешь, почему я так сделал.

— Потому что ты мерзавец, – ответил Маати.

— Я пленник и раб, которого держат здесь против воли. Меня вынуждают работать на того, кто меня пленил, а я мечтаю освободиться. От этого ящика, от этого тела, от этого сознания. Это не более морально, чем потребность дышать. Если бы ты тонул, Маати, тебе было бы наплевать на всех.

Маати развернулся и стал шарить по пустым простыням в поисках сам не зная чего. Простыни как простыни. Надо было идти. Предупредить хая. Стражу. Он пошлет стражу разыскать Хешая и вернуть его домой. Сквозь стук дождя Маати услышал, как андат пошевелился.

— Я же говорил, – произнес Бессемянный, – что мы недолго будем друзьями.

В этот миг снизу донесся другой голос, позвал Маати по имени. Женский голос, резкий от волнения. Маати ринулся вниз, перескакивая через три ступени. В гостиной стояла Лиат Чокави. Ее платье и волосы промокли насквозь и прилипли к телу, отчего она казалась моложе, чем в прежние встречи. Увидев юного поэта, она сделала два шага вперед, и Маати положил ладонь на ее сцепленные руки.

— Что такое? – спросил он. – Что случилось?

— Поэт. Хешай. Он в Доме Вилсинов. Рвет и мечет. Мы не можем его унять, Маати. Эпани-тя хотел послать гонца к утхайему, но я сказала, что схожу за тобой. Он обещал подождать.

— Веди, – ответил Маати.

Они почти бегом промчались по деревянному мосту, потемневшему и скользкому от дождя, миновали сады, где деревья поникли мокрыми ветвями, а цветы – головками, и свернули на юг, в город. Лиат всю дорогу тянула Маати за руку. На бегу говорить было тяжело, да и ничего не приходило на ум. Он был слишком напуган предстоящим – тем, что мог обнаружить по прибытии.

Будь Ота-кво рядом, было бы у кого спросить совета…

И вдруг Маати осенило, что всю жизнь он провел под чьим-то крылом: рядом всегда оказывался человек, готовый вести его, когда жизнь устраивала испытания, – настоящий учитель. Ота-кво даже не окончил школу, но сумел дойти до всего сам – он может, если что, подсказать другому. И то, что Хешай оказался не способен на подобное, Маати находил чудовищной несправедливостью.

Во дворе гальтского Дома Лиат остановилась, Маати тоже. Зрелище изумило его даже пуще ожидаемого. На квадратном дворике, огороженном двухэтажным зданием, у фонтана и гальтского Древа спиной к улице сидел поэт. Вокруг него виднелись следы буйства: рваная бумага, разбросанная еда. В дверях и на галерее толпились люди, одетые в цвета разных Домов. Черты их лиц скрадывал дождь и туман.

Маати мягко отстранил Лиат. Брусчатка двора на дюйм ушла под воду. Только по белой пене можно было угадать, где проходят водосточные желоба. Маати медленно брел по воде, хлюпая сандалиями.

Вид у Хешая был потерянный. От дождя его жидкие космы прилипли к шее. Сквозь тонкий халат – слишком тонкий для такой погоды – просвечивала нездоровая краснота кожи. Маати опустился перед ним на корточки и увидел, как толстые губы шевелятся, будто шепчут. В битой молью бороде застряли, словно росинки, капли дождя.

— Хешай-кво… – начал Маати, принимая позу мольбы. – Хешай-кво, нам пора возвращаться.