Книга Война среди осени. Расплата за весну, страница 394 – Дэниел Абрахам

— Вы послали за Эей и Данатом? – спросила Идаан.

— Мы… мы только…

Женщина вскинула брови, и слуги поспешили исполнить ее приказание. Переступив через ноги плачущего старика, она вошла в покои. Комната императора была меньше ее деревенской хижины. Идаан сразу увидела брата.

Ота сидел в кресле у окна, будто задремал. Ставни лениво покачивались от ветерка. Точно водоросли в реке, подумалось ей. На императоре был желтый с черным шитьем халат. В щелочках под веками виднелись застывшие, будто мраморные, глаза. Идаан заставила себя тронуть холодную руку. Мертв.

Она придвинула стул, в последний раз опустилась рядом с братом и ласково сжала его пальцы. Рука уже окоченела. Идаан долго сидела в молчании. Наконец она произнесла чуть слышно:

— Ты очень много сделал для всех нас, Ота Мати. Никто не справился бы лучше.

Она сидела в комнате, в последний раз дыша ее особенным запахом, пока не прибежали Данат, Эя, а за ними толпа слуг, утхайемцев и советников. Идаан сказала Эе несколько слов и вышла. Поднос с завтраком уже унесли. Нужно было найти Семая и сообщить ему скорбную весть.

Цветы не возвращаются – их сменяют новые. Такова расплата за вечную жизнь.

— Нет, – сказала Ана.

Посланник Эймона кашлянул и поднял палец, будто просил дозволения перебить императрицу. Ана покачала головой.

— Нет – значит нет, господин посол. И если вы еще раз поднимете палец, будто я ученица, что заговорила без спроса, я прикажу его отрезать и повесить вам на шею вместо медальона.

В зале собраний стояла гробовая тишина. Даже пламя свечей вытянулось в струнку. Пол был выстлан темным деревом, стены покрывала роспись. Богатое убранство казалось тут совсем не к месту, от него веяло покоем. Для таких переговоров больше подошла бы дальняя комната в чайной, где хозяин торгуется с поставщиками. Ану это разительное несоответствие веселило.

Услышав о смерти Оты Мати, она сразу поняла: пока Данат не придет в себя, вести дела Империи придется ей. Родители Аны живы, а ее муж и возлюбленный лишился обоих. Он смотрит и говорит так растерянно, что у нее сжимается сердце. Когда соперники и союзники Хайема в торговых делах, пользуясь всеобщим горем, решили добиться уступок, Ана восприняла это как личное оскорбление.

— Досточтимая госпожа, – сказал посол, – я не хотел оскорбить вас, но поймите…

Ана подняла палец, и мужчина умолк.

— Медальон, – сказала она. – Спросите кого угодно, все подтвердят, что в гневе я забываю о чувстве меры. Начисто.

Он тихо взял со стола свиток, свернул его и положил в сумку. Ана кивнула и указала на дверь. Посол удалился, держа спину так прямо, будто проглотил железный стержень. Императрица не испытывала к нему ни малейшей жалости.

Вошла удивленная и встревоженная Госпожа вестей. Ана изобразила позу, которая, на ее взгляд, лучше всего передавала, что пора впустить следующего просителя. Премудрости хайятского языка жестов давались ей с трудом. Чтобы овладеть им, нужно было здесь родиться. Ана выразила мысль как могла, поправить ее никто не отважился, а значит, она почти угадала.

— Больше никого нет, высочайшая, – сказала Госпожа вестей.

— Отлично. А быстро мы с ними разделались, правда?

— Очень быстро.

— Скажите просителям, что у них есть выбор: встретиться со мной или подождать, когда их примет мой супруг. Это будет после траурных церемоний.