Книга Война среди осени. Расплата за весну, страница 327 – Дэниел Абрахам

Слуга поклонился и вышел. Ота изобразил позу приветствия, которой встречают близких родственников. Идаан склонила голову набок, точно собака, услышавшая незнакомый звук.

— Я хотела встретиться с тобой у городских ворот. Не знала, что ты решил устроить праздничное шествие.

— Я и не собирался, – ответил император и сел рядом с ней. (Фонтанчик журчал и побулькивал.) – Путешествовать незаметно – теперь не мой удел.

— Даже обвал такого шума не делает, – согласилась Идаан. – Но в этом есть и хорошая сторона. Чем заметнее ты, тем меньше замечают меня.

— Ты что-то узнала?

— Да.

— И что же?

— Все, – ответил из ниши голос.

Ота встал. Из тени вышла незнакомка, еще молодая, не старше сорока зим. Седина едва тронула ее волосы. На женщине был такой же простенький халат, как на Идаан, но держалась она со смесью оскорбленного достоинства и неуверенности. Такое император уже встречал. Несчастная была слепа, ее зрачки помутнели, однако миндалевидные глаза выдавали жительницу Империи. Перед ним стояла жертва нового поэта, и родилась она не в Гальте.

— Идаан-тя узнала все, – повторила женщина. – От меня.

Идаан взяла ее за руку и встала.

— Это мой брат, император, – сказала она и повернулась к Оте. – Ота-тя, это Ашти Бег.

Раньше Маати думал о смерти лишь в том плане, что нужно успеть до ее прихода. Прежде чем умрет, он должен овладеть грамматикой дая-кво, найти сына, избавить мир от проклятия Неплодной. Сам конец никогда не занимал его помыслов и виделся поэту чем-то вроде линии, к которой стремятся участники состязаний. Нужно просто доделать то и это, а небытие станет чем-то вроде отдыха после трудного дня.

После разговора с Эей Маати взглянул на смерть по-другому. Все свершения меркли перед мыслью о том, что ему предстоит исчезнуть. Он заметил, что все время поглядывает на свои руки, покрытые трещинками и темными старческими пятнами. Поэт чувствовал время как никогда. Его дни и ночи сочтены, а дальше ждет пустота, ничто. Так происходило от начала веков. Он всегда был смертен, не важно, замедлялась у него кровь или нет. Что все рожденное умирает, Маати по-настоящему понял только сейчас. Это меняло все.

И не меняло ничего.

Они ехали медленно, держась подальше от больших дорог и предместий. Эя часто останавливала повозку, когда солнце еще висело в пяти ладонях над горизонтом, лишь потому, что попался хороший постоялый двор или жилище гостеприимного крестьянина. Она и мысли не допускала, что Маати будет спать в холоде.

На третий день Эя покинула спутников, а на пятый вернулась с мешочком каких-то противных трав. Теперь Маати утром и вечером давился горьким чаем. Поэт разрешал нюхать свое дыхание, сравнивать пульс на запястьях, сжимать пальцы, изучать цвет глаз. Правда, при этом ему становилось неловко.

И вот что любопытно: несмотря на все свои страхи и хлопоты Эи, чувствовал он себя хорошо. Если задыхался, то не больше обычного, уставал, когда и положено. Но теперь стоило только охнуть, как на него устремлялись шесть пар встревоженных глаз. Маати уверял, что с ним все в порядке, даже если здоровье беспокоило его самого.

Казалось бы, он должен разрываться между этими чувствами – нежеланием волновать других и страхом смерти. Поэт не понимал, как они могут существовать в нем одновременно. Он словно бы разделился на двух Маати Ваупатаев, у каждого были свои опасения и мысли, и никакого согласия им не требовалось.