Книга Война среди осени. Расплата за весну, страница 209 – Дэниел Абрахам

— Есть и кое-что похуже, – ответил он.

Оба встали. Их люди выступили из ниш в стенах зала и со стороны арки. Суровые воины юга и утхайемцы севера в струящихся шелках. Ота поднял руки, требуя слушать его приказ, и отправил слуг вперед, чтобы те подготовили все к его и Баласара приходу.

Печи находились близко от поверхности земли, в той части города, где их легко было отрезать от остальных кварталов, если бы огонь каким-то образом вырвался из своего узилища. Жерла дышали нестерпимым жаром и дымом. Их рев напоминал грохот водопадов. Ота привел Баласара и его людей к огромным решеткам, на которых лежали свитки и книги. История поколений. Философские трактаты, созданные умами, которые ушли в небытие тысячи лет назад. Древние карты, начертанные до основания Первой Империи. Уцелевшие хроники войн, которые закончились еще до пленения первого андата. Перед Отой лежала его история, культура, память о событиях, которые сделали мир таким, какой он есть. Пламя гудело, взметалось вверх.

Если бы можно было сжечь лишь книги поэтов и труды об андатах… Но гальт настаивал, и Ота понимал его. Каждая история, как след на тропе; в каждом сборнике изящных стихов может встретиться упоминание или намек. Работая долго и кропотливо, кто-нибудь сумеет собрать воедино разрозненные обрывки. Гальтский полководец не хотел рисковать. Шаткий мир требовал жертв, а жертвы без потерь не заслуживали своего названия.

— Простите, – сказал Ота, ни к кому не обращаясь.

Он подошел к первой горке книг и достал из рукава еще одну. Переплет из коричневой кожи истрепался от частых прикосновений. Ота в последний раз взглянул на страницы, исписанные аккуратным почерком Хешая, и с тяжелым сердцем бросил книгу в огонь. Потом поднял руки. Слуги начали бросать в печи тома и свитки. Пергаменты темнели и корчились во внезапно побелевшем пламени. Крошечные угольки поднимались в воздух и гасли, как светляки на закате. Ужас этого действа сжал Оте горло, а вместе с ужасом пришло странное ликование.

Кто-то коснулся его плеча. Ота обернулся и увидел гальтского полководца. В глазах у того тоже стояли слезы.

— Так нужно, – сказал Баласар.

Ночные свечи сгорели на четверть, когда Ота вернулся к себе. Киян мирно спала, морщины на ее лице разгладились. Он с трудом удержался, чтобы не поцеловать ее, не разбудить в надежде, что к нему перейдет хотя бы частичка покоя. Он знал, что это невозможно, поэтому просто сидел и смотрел, как мерно поднимается и опускается ее грудь, слушал, как темнота крадется по коридорам, как медленно течет воздух. Хотелось забраться в постель прямо в одежде, лечь рядом с женой, закрыть глаза и ждать, пока разум не уйдет в забытье. Однако у него осталось еще одно дело. Он тихо встал и вышел в коридор, уходивший глубже под землю.

Увидев хая, лекарь встал и сложил руки в жесте приветствия так тихо, что шорох ткани его халата показался чересчур громким. Ота изобразил позу вопроса.

— Все хорошо, – ответил лекарь. – Он сонный из-за макового молочка, но кашлять перестал.

— Мне можно к нему?

— Думаю, он не уснет, если вы не заглянете. Но лучше, если он будет поменьше говорить.

В комнатке Даната было тесно и тепло. В стеклянном подсвечнике трепетал огонек ночной свечи. Железные фигуры – медведь, вставший на задние лапы, и два крылатых гепарда – источали жар печей, в которых простояли весь день. Сын хая сидел в кровати, чуть покачиваясь, и улыбался. Ота подошел к нему: