Книга Война среди осени. Расплата за весну, страница 162 – Дэниел Абрахам

Семай изобразил позу согласия. Выглядел он неважно, как будто выцвел от усталости. Семай начал тушить светильники, а Маати направился к себе, не спеша, чтобы постепенно размять затекшие ноги. Ему совсем не хотелось вывихнуть лодыжку и сделать зиму еще хуже, чем она обещала быть.

Его комнаты опустели. В очаге не осталось ничего, кроме старой сажи. Исчезли занавеси, кушетки, столы и шкафы. Слуги все перенесли в нижний город. В Мати холод вгрызался в любую вещь до самой сердцевины. Уже скоро снегом заметет окна и двери. Чтобы выйти наружу, горожанам придется открывать снежные двери вторых этажей. В тепле подземных глубин жители Мати, а теперь и Сетани, будут собираться в чайных, беседовать, драться и петь, играть в хет и фишки. Потом зима ослабит хватку, снега превратятся в талые ручьи и побегут по черным мостовым. Всю зиму на поверхности будут жить одни кузнецы. Зеленые медные крыши не тронет ни снег, ни лед, и столбы угольного дыма будут по-прежнему подниматься над городом почти вровень с башнями.

Город переживет зиму. Последнюю зиму перед тем, как явятся гальты, чтобы всех уничтожить.

Если бы только на свете нашелся еще один способ выразить идею изъятия. Исторгающий Зерно Грядущего Поколения. Настоящее имя Бессемянного. С грядущими поколениями особых трудностей не возникало. В старых грамматиках было несколько способов описать преемственность. Но вот изъятие…

Маати дошел до узкой красной двери в глубине дома и направился вниз по ступенькам. На лестнице было темно. Темней, чем в безлунную ночь. Надо было напомнить старшим слугам, чтобы повесили тут фонари. В тоннелях и даже, как он слышал, в шахтах на равнине собралась уйма народа. Не верилось даже, что некому позаботиться об освещении на лестнице второго поэта.

А может, уже начали экономить масло? От этого предположения ему стало не по себе.

Он все шел и шел вниз, держась одной рукой за холодную каменную стену, чтобы не упасть. Маати не хотел спешить. Боялся, что у него закружится голова, а в такой кромешной тьме слишком легко оступиться. Однако ум был занят ступенями лишь наполовину. Семай был прав. Логическая структура та же, что и в «нурат». Значит, они зашли еще в один тупик.

Удаление.

В этом понятии заключалось движение одного относительно другого. Нечто, заключенное в оболочку, покидало ее, и расстояние между ними росло. Это значило вынуть семя из коробочки, ребенка из чрева, драгоценный камень из оправы. Вытащить человека из дома или постели. Изъять. Хешай пленил Бессемянного так изящно и просто, что это казалось неизбежным. Вот в чем заключалось проклятие вторых и третьих пленений того же андата. Найти что-то столь же гармоничное, но совершенно иное, было почти невозможно. Маати до боли стиснул зубы.

Он спустился в широкую верхнюю комнату своих зимних покоев. Ночная свеча, горевшая в ней, не истаяла и на четверть. Осенние вечера тянулись долго, а значит, горожане внизу еще и не помышляли об отдыхе и сне. В отличие от Маати, который успел намаяться за день. Он взял ночную свечу, прошел по тесному короткому проходу и вышел ко второй лестнице, которая спускалась в спальню.

Здесь было гораздо теплее, чем в библиотеке. Отчасти потому что, под землей воздух грели десять тысяч человек, отчасти из-за отсутствия ветра. Слуги застелили постель одеялами и мехами. На письменном столе стояла металлическая чаша со стенками толщиной в палец, которые сохраняли тепло почти целый день. Внутри оказались рис и свинина, приправленная травами. Маати стал не спеша есть. Он не замечал вкуса еды, пил рисовое вино, словно воду. Даже когда положил в рот последний кусочек свинины, залитый острым соусом, пальцы на руках и ногах еще не отогрелись. Удаляющий Мурашки с Кожи Старика. Когда-то был и такой андат.