Книга Война среди осени. Расплата за весну, страница 155 – Дэниел Абрахам

Губы хая скривились в подобии улыбки.

— А есть кое-что пострашнее смерти.

Баласар вздохнул. Он не видел особой чести в том, чтобы казнить пленника. Но тот сам выбрал свою судьбу. Баласар поднял руку. Загремела барабанная дробь, запели трубы, взлетел топор. Когда палач высоко поднял руку с головой хая, толпа содрогнулась, однако на лицах Баласар прочел воодушевление, радость.

«Знают, что останутся живы, – подумал он. – Как только поняли, что я не собираюсь их убивать, все превратилось в очередное зрелище. Теперь будут обсуждать казнь в своих банях и зимних садах, выгадывать и ловчить, чтобы урвать побольше денег и власти. К весне половина переоденется в рубахи с Гальтским Древом».

Он посмотрел на обезглавленное тело и на миг ощутил страстное желание спалить весь город. Однако вместо этого Баласар повернулся и пошел прочь, в дворцовый городок, где расположился со своими людьми.

У него осталось восемь тысяч воинов. Несколько сотен погибло в боях и набегах по дороге из Нантани. Еще несколько сотен он оставил в завоеванном Утани. На Удун тратить людей не стоило. Зачем сторожить пепел?

Утани сопротивлялся врагам только для вида, поэтому его почти не тронули. Тан-Садар чуть ли не выслал навстречу завоевателям танцовщиц и музыкантов. Конечно, это была неправда. Баласар подумал так из-за отвращения, которое внушал ему дворец с его огромными залами и выстланными лазурью и золотом сводами, где гуляло эхо шагов. Город сдался без боя. Наверное, жители поступили мудро, но разве это повод для торжеств? Единственными, у кого хватило мужества, оказались поэт и хай. Нет, еще жены и дети хая. С ними тоже расправились по приказу Баласара. В конце концов, может, у него и нет никакого права судить о чести и бесчестии.

— Тьма опять сгущается, генерал?

Баласар поднял голову. У подножия широкой лестницы стоял Юстин. Рубаха вся в грязи, щеки и подбородок заросли щетиной. Даже с пяти шагов от него разило навозом и конским потом. Баласар еле удержался, чтобы не броситься к старому другу и не обнять его.

— Тьма? – переспросил он, широко улыбаясь.

— Я о настроении. Вы всегда такой под конец похода. Неделю-другую будете мрачнее тучи. Как в Эдденси. Или после осады Мальсама. Уж не обижайтесь, но вы все равно что моя сестра после родов.

Баласар захохотал. Как хорошо было смеяться, радоваться, знать, что в его тяжелых мыслях нет ничего особенного, что так случается всегда. А ведь он и правда позабыл об этом. Баласар сжал руку Юстина.

— Рад, что ты вернулся. Почему не прислал гонца?

— Я хотел, но понял, что сам приеду раньше.

— Идем. Расскажешь, как все было.

— Мне бы для начала в баню…

— Успеется. Если тебе не мешает вонь, мне – тем более. К тому же ты заслужил наказание за то, что сравнил меня с сестрой. Пошли. Я прикажу, чтобы подали обед и вина.

— Повинуюсь, генерал.

Они сели на кушетки возле очага. Огонь трещал сосновыми поленьями; капли смолы с шипением взрывались, посылая вверх стайки искр. Баласар сдержал обещание: вскоре им подали рисовое вино, настоенное на вишнях, и соленые ломтики твердого коричневого сыра, местного тан-садарского угощения. Юстин рассказывал о своем походе: как они взяли Патай, как он решил разделить войска, прежде чем отправиться в школу поэтов. Патай оказался не так велик и богат по сравнению с портовыми городами вроде Нантани, но он был ближе к западному краю. Оттуда будет легче переправить добычу в Гальт, чем из других городов континента.