Книга Война среди осени. Расплата за весну, страница 116 – Дэниел Абрахам

В квартале утех, еще в Сарайкете, он видел, как уличные бойцы храбрились и задирали друг друга, прежде чем начать поединок. Они поигрывали мускулами, колотили самих себя в лицо, пока на губах не появлялась кровь. Все это делалось на потеху зрителям, которым жестокость была в диковинку, однако бравада имела еще одну цель: потрясти врага, посеять в нем страх. Гальты вели себя точно так же. Люди, умеющие кричать как один человек, и сражаются как один. Это не войско, а рой. Единый разум с множеством тел. «Услышь меня, – сказал его крик, – и умри».

Ота посмотрел на темнеющее небо, на завесу дождя. Вспомнил все исторические хроники, рассказы о битвах минувших дней, когда никто еще не умел пленять андатов; вспомнил сражения в предместьях всех городов мира. Он поднял руки. Вестовые, среди них – Найит, подъехали к нему.

— Пусть войско разбивает лагерь.

Люди остолбенели.

— Лагерь, высочайший? – переспросил Найит.

— Они не начнут боя, потому что уже темнеет. Все это пустое бахвальство. Ставьте палатки, разжигайте побольше костров, если получится в такой сырости. Жгите так, чтобы ублюдки на другом конце долины видели огни. Отдыхайте, ешьте и пейте вволю. Мы поставим большой шатер и будем гулять до самой ночи. Гальты увидят, боимся мы их или нет.

Изобразив позы повиновения, вестовые повернули коней. Ота поймал взгляд Найита, и юноша натянул поводья. Как только все остальные уехали, Ота заговорил снова:

— Найди дозорных. Пусть выберут себе посты и не смыкают ночью глаз. На случай, если я ошибаюсь.

Найит хотел что-то сказать, но передумал, жестом выразил повиновение и отправился выполнять приказ.

Ночь вышла долгая и томительная. Дождь перестал, облака поредели и разошлись, выпуская тепло земли в холодные равнодушные небеса. Ота ходил от костра к костру, выслушивал клятвы верности и славословие. Он чувствовал, что титул и достоинство лежат у него на плечах, как плащ. Хотелось улыбаться, шутить; хотелось, развеять страх, сидя в доброй компании с пиалой вина, как делали все остальные. Однако этим Ота оказал бы людям плохую услугу, и он мужественно сыграл роль хая еще раз.

Гальты не атаковали. Между половинной и трехчетвертной отметкой свечи он даже поспал. Ему не снилось ничего особенного – только птица, летевшая кверху лапами, и река, которую помнил с детства. Потом снилось, что Данат поет о чем-то в соседней комнате, но о чем, Ота вспомнить не смог. Он проснулся затемно. Снаружи тянуло запахом жареной свинины, слышались приглушенные голоса.

Он оделся, натянул сапоги и шагнул в предрассветный холод. Повара уже развели костры, а может, жгли их всю ночь. На другом конце долины тоже тлели огоньки, похожие на оранжево-желтые звезды, упавшие на землю. К Оте подбежал заспанный слуга.

— Высочайший! – Он замер в позе смиренного раскаяния. – Я хотел, чтобы вы подольше поспали. Завтрак почти готов…

— Принеси в шатер. Я скоро вернусь.

Он отправился на край лагеря, туда, где пламя костров не помешает вглядеться в темноту. Мрак на востоке чуть разошелся, на угольной черноте появилась темно-серая полоска. Звезды гасли. В кронах деревьев запели первые птицы. Ота ощутил странное напряженное спокойствие. Тревога утихла. Рассвет – серый, затем светло-желтый, розовый, безмятежно-голубой – наполнял широкую чашу неба. Что бы ни случилось в этой долине сегодня, завтра над ней все так же взойдет солнце. Птицы будут перекликаться друг с другом. Лето убежит, наступит осень. Человеческие жизни, судьбы народов – не самые высокие ставки в этой игре. Ота спрятал руки в рукава и пошел назад, в лагерь. У шатра ждали вестовые.