Книга Ищу Деда Мороза, страница 17 – Любовь Перуница

— Как прошла ночь? — начинаю я, но голос скрипит, как несмазанная дверь.

Его взгляд в полутьме кажется тёмным, почти чёрным. Он смотрит на меня без тени смущения. Но не отвечает. Медленно подходит и, неожиданно для меня, меряет мне температуру.

— Температура спала. 37,2. Последний замер был в пять утра — 38. Пей воду. В термосе горячий морс, правда, я не уверен в количестве сахара.

Он берёт со стола стакан и протягивает его мне. Я принимаю, наши пальцы едва касаются. Вода тёплая и кажется самой вкусной в моей жизни.

— Спасибо, — выдыхаю я, отпивая. — Я… я почти ничего не помню. Как я здесь оказалась?

— Ты отключилась в офисе. У тебя была температура под 39. Вызывать скорую было нерационально — очереди, стресс. Логичным решением было доставить тебя в контролируемые условия, — он говорит ровно, как будто докладывает о лабораторном эксперименте. Но потом делает паузу и добавляет чуть тише: — И ты сказала «холодно». В твоей квартире пусто и холодно. У меня теплее.

Последнее предложение он произносит так, будто оно — научный факт, не подлежащий обсуждению. Но в нём есть что-то, от чего по спине пробегают мурашки.

— А… моя одежда? — спрашиваю я, сжимая стакан. — Была мокрой от пота. Это негигиенично и препятствует терморегуляции. Я снял её, — его тон абсолютно бесстрастен, но я вижу, как его взгляд на секунду скользит по моему плечу, прежде чем вернуться к моему лицу. — Все твои вещи на стуле. Чистые. Я постирал и просушил на батареях.

Я киваю, глотаю. Стыд отступает, сменяясь странным облегчением. Он поступил рационально. Практично. Как хорошая сиделка. Строгая, но заботливая сиделка.

— Смотрю, ты ни в чём себе не отказывал? Всю ночь тут сидел?

— Я проводил наблюдения. Контролировал температуру и состояние. В случае ухудшения нужно было действовать быстро. Не переживай, мне удалось немного поспать.

Он говорит это так, будто я — его научный проект. Но почему-то это не обижает. Напротив. Это делает всё происходящее очень милым. Понятным. У него были чёткие параметры, и он их соблюдал.

Мы смотрим друг на друга в полумраке. Тишина снова сгущается, становится сладкой, как кисель, заряженной, с витающими невысказанными словами. В ней висит моё «спасибо» и ещё что-то, что я не решаюсь назвать.

— Значит, я сломала твои планы, — говорю я наконец, пытаясь вернуть хотя бы видимость нашей обычной перепалки. — Вместо отдыха и личной жизни — дежурство у постели больной коллеги. — План был гибким, — парирует он, и в уголке его губ появляется что-то, отдалённо напоминающее улыбку. — А «сломала» — не тот глагол. Ты всего лишь вывела систему из равновесия. Потребовала пересмотра приоритетов. Да и за такой больной коллегой, в целом, наблюдать приятно. — Пф, не сомневаюсь.

Кирилл подходит к окну, чуть раздвигает шторы. За окном — зимнее субботнее утро, серое и сонное.

— Сейчас семь утра, — объявляет он. — У нас есть три часа до первого выезда. Он, в связи с твоим состоянием, отменён для тебя. Я уже созвонился с Олесей. Сами справимся. Она тебя заменит.

— Что?! — задыхаясь от возмущения, я пытаюсь вскочить, но мир перед глазами тут же начинает раскачиваться. — Кирилл, нельзя! Это же… — Это же деньги, репутация и прочее, — заканчивает он за меня, оборачиваясь. — Я знаю. Я всё просчитал. Убытки от отсутствия тебя на одной ёлке меньше, чем потенциальные убытки от твоего полного выгорания и срыва всех остальных. Плюс медицинские расходы. Экономически невыгодно тебя гнать на работу в таком состоянии.