Книга Фол последней надежды, страница 42 – Юля Артеева

— Что за кипиш? Что делите?

Я улыбаюсь и молчу. Говорить, что мы делим Ангелину — слишком глупо. У меня вообще девушка есть. Черт, где, кстати, она? С утра я забыл ей написать, а раз она сама молчит, видимо, решила сыграть обиженку. Придется потом извиняться. Ладно, разберусь с этим на перемене.

За меня отдувается Бава. Бросает на меня косой взгляд и говорит Зую:

— Да тут Громов знакомство зажал.

Черт, ну что за дурак? Раздражение в грудной клетке только разгорается.я

Зуев радостно хватается за новую информацию:

— Какое? С кем?

— С Субботиной. Попросил познакомить, а он в позу встал.

Кирилл реагирует странно. Левый уголок его губ иронично ползет вверх, и он не то чтобы смотрит на меня, а почти вцепляется в мое лицо своими глазами. Ощущение не из приятных.

Говорит:

— А с этим к нему лучше не приставать.

— В смысле?

— В смысле, ты Субботину лучше не трогай, — хмыкает Зуев.

— В смысле? — как осел, повторяю я за ними.

Зуй громко и со вкусом смеется:

— Я прошлым летом просил меня с ней познакомить. А ты заартачился, как последняя скотина. Смотрел, как на врага, думал, в горло мне вцепишься.

— Не помню, — бормочу хмуро.

— Так что, — резюмирует Зуев, — Субботина для нас под запретом, видимо.

Бава смотрит на меня исподлобья и поворачивается к Кириллу:

— Ага. А почему?

— Ну, может, когда-нибудь и узнаем.

И я почти готов взять их за головы и стукнуть между собой, так меня бесит каждая их фраза, сказанная с невыносимой иронией, но все прерывает физрук. Виктор Евгеньевич стучит своей папкой по скамейке и, наконец, завладев всеобщим вниманием, выдает ядовитым тоном:

— О, рад, что вы заметили, что я тут! Теперь построились и на улицу шагом марш!

Я с облегчением перевожу дыхание, потому что, как минимум, оба моих друга замолчали, а это уже неплохо. Потом бросаю быстрый взгляд на Ангелину, она, конечно, увлечена подружкой, никаких сюрпризов. Выглядит очень круто в ярких леггинсах и короткой футболке. Смеется, болтает со своими, на меня даже не смотрит. Ну ладно. Я свое место понял. Мы действительно друзья детства, но никогда близко не общались, с чего бы сейчас начинать?

Эта мысль отзывается непривычной обидой.

Озадаченно хмурюсь и перевожу взгляд на физрука, как будто он один может меня спасти. В принципе, так и происходит. Я слышу, как Виктор Евгеньевич добавляет очень тихо:

— Ненавижу сдвоенные уроки.

Нестройной толпой мы выходим на улицу, там физрук стучит ладонью о свою папку:

— Четыре круга вокруг поля! И имейте в виду, все ваши хитрости я вижу!

А когда я направляюсь к дорожке вместе со всеми, Виктор Евгеньевич тормозит меня своим пластиковым прямоугольником, больно упираясь углом между ребер:

— А ты куда собрался, Громов?

— На пробежку, — невозмутимо отвечаю, все еще надеясь на его беспечность.

— У тебя освобождение.

— Виктор Евгенич!

— Ну что, Громов? Хочешь, чтоб ты еще сильнее ногу травмировал, и твой отец меня посадил?

От такой претензии я аж замираю. Провожаю взглядом оба наших класса, которые уже бегут вокруг поля. Мелькают яркие леггинсы Субботиной,

— Мой отец не криминальный авторитет, — выдавливаю через силу.

Физрук устало отирает лицо ладонями:

— Слушай, Вань, давай без дураков. Ты без пяти минут профессиональный футболист.

— Я без пяти минут бывший футболист, — огрызаюсь.