Книга Воин и Цветок, страница 51 – Яна Епринцева

Выждав несколько минут, неслышно соскальзываю с постели. Ступни касаются пушистого меха медвежьей шкуры. Морщась от тянущей боли между ног и внизу живота, медленно иду вперёд. Пусть болит.

Подхожу к узкому слюдяному окну, дёргаю засов и настежь распахиваю деревянную створку. В лицо тут же ударяет прохладный поток ночного воздуха. Я жадно глотаю его, пытаясь унять подступающий к горлу комок. Всё произошедшее в этой комнате, запахи чужого пота, воска и хмеля вызывают у меня тошноту. Голова кружится. Внутренности стягивает в тугой узел от отвращения к самой себе.

Ноги не держат. Бессильно опускаюсь на широкую дубовую лавку у окна. Прислоняюсь головой к холодному косяку и устремляю невидящий взгляд в чёрное ночное небо. Прямо над теремом мертвенным светом сияет месяц, заливая двор серебром. Но я не смотрю вниз, только туда, в густую бархатную тьму.

Вдруг в призрачном лунном свете что-то мелькает. Замираю, напрягаю зрение.

В вышине, прямо над высокой островерхой крышей терема, бесшумно кружит одинокий силуэт большой птицы. Она делает широкий круг, ловя холодные потоки ветра. Что-то знакомое есть в расправленных крыльях…

Сердце пропускает удар, а затем пускается в бешеный галоп. Дыхание перехватывает. Грудь сдавливает так, что я не могу сделать даже короткий вдох. Ведь в это мгновение мне кажется, что перья этой птицы отливают чистым, холодным серебром.

Дикая, безумная мысль обжигает сознание. Неужели это он? Прилетел? Для чего? Посмеяться?

Сердце бьётся о рёбра с удвоенной силой, разрываясь между безумной надеждой и новой, ещё более горькой волной отчаяния.

Птица делает последний, широкий круг над частоколом и камнем падает вниз, растворяясь в чёрных кронах векового леса. Исчезает, словно её и не было. Словно серебряный сокол лишь морок, рождённый моей израненной душой и лихорадочным бредом.

Перевожу взгляд на свои дрожащие ладони. Закрываю глаза. Внутри меня что-то окончательно ломается с тихим, сухим щелчком. Паника и глупая, детская надежда уходят, оставляя после себя лишь выжженную, ледяную пустыню.

Даже если это он. Пусть кружит. Пусть смотрит. Мне всё равно.

В этот миг я даю себе самую страшную клятву в своей жизни. Клятву перед этим чужим небом, перед равнодушным месяцем и перед собственной растоптанной гордостью. Я навсегда забуду предателя. Вычеркну его имя из памяти, словно Ратибора никогда и не существовало на этом свете. Каждая моя слеза по нему — последняя. Я вытравлю из сердца любое воспоминание о его улыбке, о его голосе, о его лживых поцелуях. И никогда не прощу. Для меня он мёртв.

Медленно поднимаюсь с лавки, игнорируя ноющую боль в теле, и закрываю окно. Тяжёлый засов с глухим стуком встаёт на место.

Оборачиваюсь и смотрю на спящего Яробора. Моего мужа. Моего хозяина. Он больше не пугает меня. Страх уступил место глухой, холодной решимости. Если мне суждено жить в этом жестоком мире, я научусь в нём выживать. Это единственное, что я могу сделать.

Вереница дней складывается в единую, беспросветную серую ленту. Тусклые и безжизненные дни тянутся однообразно. Они наполнены скукой и тоской по тому, чему у меня нет названия.

Время в тереме Яробора словно застыло на месте, превращаясь мою жизнь в бессмысленное существование, в нескончаемую осень, где нет места ни единому проблеску радости.