Книга Пышка для спасателя, страница 26 – Юлия Обручева

— Марина, остановись. Не смей сравнивать себя с ней! Я хотел сказать тебе позже, когда все улажу…

— Позже? Когда получишь поддельные справки? — я качаю головой, чувствуя, как внутри меня выгорает дотла все то счастье, что я испытывала еще вчера. — Знаешь, что самое страшное? Я могу простить тебе твою грубость в реанимации. Но я никогда, слышишь, никогда не прощу тебе того, что ты обесценил мою борьбу за твою жизнь.

— Я не отпущу тебя, — рычит он, бросая костыли.

Они с грохотом падают на пол, он делает шаг ко мне, опираясь на больную ногу, его лицо белеет от адской боли, но он упрямо тянется ко мне.

— Слышишь? Не отпущу!

— Ты уже отпустил, — шепчу я мертвым голосом. — Ты выбрал горы, Егор. А я выбираю жизнь.

Разворачиваюсь и выбегаю из палаты, слыша за спиной глухой удар — видимо, нога его не выдержала, и он упал. Но я не оборачиваюсь.

Я бегу по коридору, задыхаясь от слез, понимая, что в этот раз его сердце бьется, но мое собственное разбито вдребезги. И никакая реанимация этого уже не исправит.

Глава 14

Прошло три недели.

Или двадцать один день.

Или пятьсот четыре часа с того самого момента, как моя жизнь, едва начав светиться, снова превращается в выжженное, черное пепелище.

Я живу на автопилоте.

Мой мир сужается до маршрута «дом — больница — дом».

Воздух в отделении травматологии, где я брала дополнительные смены только ради того, чтобы лишний раз пройти мимо его двери, теперь становится для меня невыносимым токсичным ядом.

Я перевожусь обратно в реанимацию.

Туда, где люди балансируют на грани, где нет времени на собственные слезы, потому что чужая смерть всегда стоит за плечом.

Я работаю на износ, беру двойные дежурства, сплю по четыре часа в сутки, лишь бы не думать.

Лишь бы не вспоминать, как его руки скользили по моей спине, и как его глаза темнели от желания.

Мое сердце бьется ровно, но внутри я абсолютно мертвая.

Я спасла Егору жизнь, но при этом собственными руками вырвала чеку из гранаты, которая разнесла в клочья мою собственную душу.

Коллеги прячут глаза.

Никто больше не шутит и не сплетничает в ординаторской.

Моя боль настолько осязаема, что висит в воздухе густым тяжелым смогом.

Я запрещаю себе узнавать новости о нем.

Я заблокировала его номер в ту же секунду, как выбежала из палаты.

Я удалила все его сообщения не читая.

Я выбрала жизнь, как и кричала ему тогда, но почему-то эта жизнь на вкус мне совсем не нравится.

Вечер пятницы обрушивается на город холодным колючим ливнем, совершенно не типичным для этого времени года.

Я выхожу через служебный вход, натягивая капюшон куртки, мечтая только об одном — добраться до своей пустой квартиры, залезть под горячий душ и позволить себе наконец-то разрыдаться.

Но у крыльца, прямо под козырьком, облокотившись на обшарпанную кирпичную стену, стоит Паша.

Я замираю на ступеньках.

Мои руки инстинктивно сжимаются в кулаки. Внутри вспыхивает глухая, болезненная злость.

Я не хочу его видеть. Он — часть того мира, из которого меня безжалостно вышвырнули.

Паша бросает окурок в урну и делает шаг наперерез.

Сегодня он выглядит совершенно иначе.

В нем нет ни капли той самоуверенной, нагловатой бравады, с которой он всегда вваливался в палату.

Под глазами залегли глубокие тени, плечи ссутулились. Он выглядит так, словно сам только что чудом выбрался из-под лавины.