Книга Когда мотылек полюбил пчелу, страница 136 – Пеппер Винтерс

Олененок буквально упал в мои объятья, подарив свое абсолютное доверие. И из глаз полились слезы. Какая честь!

Как хорошо, что я могу разделить с кем-то этот дар!

И там, где-то под восхищением от чего-то нового, я почувствовала и что-то знакомое тоже. Словно вернулась домой. Словно стала собой.

Это ощущение на самом деле не было новым.

Я и прежде проделывала что-то подобное.

Я связывала свое сердце и делила дух со множеством самых разных существ до этого олененка. Просто забыла об этом.

Еще одно воспоминание, которое у меня украли.

Я заплакала сильнее – об этой чистоте, которую от меня скрыли. Оттого, что вообще что-то вспомнила. От того, что делало меня такой живой. Я думала, что мое имя заделало несколько зияющих во мне дыр, но это было ничто… ничто по сравнению с тем, что я чувствовала сейчас.

И я жаждала узнать еще больше.

Я хотела узнать то, что забыла. Узнать все.

Меня затрясло от гнева. Да будут прокляты языки пламени и их предупреждение о том, что мне нельзя вспоминать.

Кожа моя перестала светиться и вновь сделалась коричневой, как и прежде. Я замерла, зная, что должна сделать.

Я не уничтожу свою Судьбу, если узнаю, кто я такая. Незнакомец был прав.

Моя Карма разрушится, если я останусь слепой. И неважно, что показало мне пламя: все эти разрушения и обугленные останки, за которые я в ответе. В глубине души я знала, что не способна на такое.

Я чмокнула успокоившегося олененка, прижала его ближе и поднялась. Ноги еле держали меня. Наши сердца все еще были связаны. Я шла по следам тех волков, что помогли мне найти олененка – они вели меня к незнакомцу, который очень быстро становился для меня чем-то большим.

Незнакомец

Я почувствовал ее приближение.

Оторвав последний кусочек плоти, я прожевал уже остывшее мясо и быстро сглотнул. Мне не хотелось, чтобы Руна видела меня таким: наедающимся среди волков, грызущим остатки матери олененка.

Я не думал, что Руна отнесется к такому спокойно. Но олениха стала едой, и я не мог больше противиться голоду.

Я оставил Руну наедине с олененком, потому что что-то внутри меня подсказало: так будет правильно. Руна источала ауру безопасности… от меня же несло хищником. И если имя свое она в самом деле взяла у пчел, то, возможно, Руна являлась той, о чем прошептали мои изломанные воспоминания.

Той, что дарит жизнь.

Женщиной, в жилах которой течет способность создавать жизнь. И если оно в самом деле так, то олененок это почувствует.

С ней ему будет куда лучше, чем со мной.

За обедом я сидел, скрестив ноги, на той самой поляне… а теперь поднялся, провел окровавленными руками по густой траве, радуясь, что она все еще мокрая после дождя. Очистив пальцы, я провел ими по рту, убирая последние остатки трапезы.

Тело прятать не пришлось. Салак сам оторвал часть от холки и принес его мне. В желтых глазах его плескалось беспокойство, словно волк в самом деле был моим отцом и заметил, что я давно не ел.

Я улыбнулся альфе.

Он лежал на своем любимом камне, скрестив лапы и нежась в лучах заходящего солнца. Волк опустил голову и зевнул, показав блестящие клыки.

В это время дня мы обычно отдыхали. Когда заходило солнце и поднималась луна, волки снова уходили в лес. Они охраняли границы, охотились, ухаживали за партнерами и играли… проживали свою жизнь в серебристом свете лунного защитника.