Книга Нефритовое бюро непризнанных чувств, страница 51 – Виктор Алеветдинов

А за спиной Су, человек без лишнего звука внутри, аккуратно превращал живую воду в закрытое дело.

Вэй Жэнь впервые за двенадцать лет проснулся без права кого-либо проверять.

Утренний свет лёг на циновку, чайник остыл у окна, рукава были сложены на стуле, красная лента помолвки светилась на запястье. Знак Свата на ладони тоже никуда не исчез — тонкий полукруг у основания большого пальца.

Но у пояса не было служебной печати.

Пустое место тянуло вниз сильнее любого груза. Печать изъята, допуск погашен, полномочия приостановлены. До внутренней проверки он оставался просто Вэй Жэнем: тридцати двух лет, временно помолвленным, отмеченным чужой магией и лишённым должности, которая раньше объясняла миру его право входить, спрашивать и не отступать.

На столе лежал документ об отстранении.

«Признаки эмоциональной пристрастности».

Формулировка была оскорбительно аккуратной.

Через полчаса он стоял у входа в Палату сердечных обязательств. Привычка привела его туда раньше мысли. У ступеней младший страж, вчера ещё вытягивавшийся при виде его печати, сегодня вежливо поднял ладонь.

— Доступ ограничен.

— Мне требуется пройти в отдел архивных сопоставлений.

— Ваш допуск временно приостановлен. Копии документов — через окно запросов для граждан.

Вэй не сразу понял.

— Для граждан?

У окна уже стояла очередь: купец спорил о штрафе за просроченный комплимент, две сестры делили материнское благословение, старик держал клетку с духом обещания, который повторял: «Я скоро вернусь».

Медный талонщик щёлкнул клювом:

— Бывшие должностные лица, временно лишённые доступа, окно девять!

Вэй взял талон. Номер восемьсот сорок второй. На табло горел сто девятнадцатый.

— Это же инспектор Вэй, — шепнул кто-то.

— Бывший?

— Временно отстранённый, — сказал Вэй.

На девятой минуте к нему подошёл молодой чиновник из отдела брачных льгот.

— Господин Вэй. Или теперь просто Вэй?

— Форма обращения не влияет на содержание запроса.

— Просто непривычно видеть вас среди обычных заявителей.

Вэй хотел ответить, что закон не различает обычных и необычных заявителей. Не ответил: фраза стала чересчур похожа на ложь.

Красная лента под рукавом потеплела. Знак на ладони кольнул. Он вышел из очереди.

Талонщик объявил:

— Талон восемьсот сорок второй утратил моральную устойчивость!

На улице его ждала Сяо-Лань. Она сидела у лавки каштанов с бумажным свёртком и видом человека, который давно знал, чем закончится его поход. На рукаве сидел Цикада №108.

— Ну?

— Доступ ограничен.

— Очередь?

— Да.

— Талон красивый?

Вэй молча протянул его. Сяо-Лань прочитала номер.

— Богатый внутренний мир у вашей Палаты.

— Это не смешно.

— Нет, — неожиданно мягко сказала она. — Но если не смеяться, придётся поджечь окно девять.

— Поджог требует уведомления пожарных, отдела эмоционального ущерба и меня как свидетеля, — сказал Цикада.

— Вы всё ещё не зарегистрированы, — сказал Вэй.

— А вы всё ещё не инспектор. Начнём новую жизнь с взаимной вежливости?

Сяо-Лань соскользнула со стены.

— Идём в бюро. Раз Палата временно не хочет использовать ваш талант портить людям день по закону, используем его незаконно.

— Я не буду участвовать в незаконной деятельности.

— Тогда назовём это стажировкой. В моём почти закрытом и пока ещё живом бюро освободилось место стажёра по подозрительности.