Книга Нефритовое бюро непризнанных чувств, страница 104 – Виктор Алеветдинов

Печать на груди жгла, пытаясь сгладить. Разумнее принять, что мать была сложнее семейной легенды. Разумнее не винить себя. Разумнее сосредоточиться на задаче. Но под этим поднималось другое — гнев. Настоящий, чистый, не на Сяо-Лань, не на хаос и не на неправильные запятые, а на тех, кто взял мужество его матери, спрятал в Нижний архив и оставил сыну удобную историю.

Вэй сжал письмо так крепко, что бумага затрещала. Сяо-Лань накрыла его руку своей.

— Осторожно.

Он резко выдохнул.

— Я служил системе, которая похоронила её победу.

— Вы служили той правде, которую вам оставили.

— Неполной.

— Да.

Она не утешала, не оправдывала, не говорила, что он ни в чём не виноват. За это Вэй был благодарен ей больше, чем смог бы вынести в словах.

— Моя мать хотела закона смелее.

— Значит, вы всё ещё можете быть её сыном.

Печать вспыхнула болью, сильной и злой. Вэй почти обрадовался.

— Да. Могу.

Папка матери сама закрылась, и красная нить на корешке лопнула. Где-то глубоко в Нижнем архиве отозвался глухой удар, будто дверь впервые за много лет попытались открыть изнутри.

Признание отца Сяо-Лань нашлось в отделе «Голоса, отданные ради защиты». Она не хотела туда идти, разумеется, именно туда вела карта. Старый брачный контракт тетушки Ма показывал тонкую зелёную линию: она миновала отдел реформ, ячейки отменённых судеб, бездонный шкаф «добровольных уступок» и остановилась у низкой двери, заросшей бумажными лотосами. На двери было написано: «Вход только для тех, кто больше не хочет верить коротким запискам».

Сяо-Лань возненавидела дверь с первого взгляда.

— Какая самоуверенная древесина.

Вэй стоял рядом с папкой матери под мышкой. После галереи он стал бледнее, но в глазах вернулось что-то опасно живое. Печати на груди теперь приходилось спорить не только с ним, а с Вэй Линь, женщиной из письма.

— Я могу открыть.

— Нет.

— Сяо-Лань…

— Это моя дверь.

Она коснулась ручки. Бумажные лотосы раскрылись, и из каждого поднялся маленький голос: «Так будет лучше», «Не ищи меня», «Я не мог иначе», «Когда-нибудь поймёшь», «Прости».

Сяо-Лань стиснула зубы.

— Ненавижу посмертные оправдания заранее.

— Он может быть жив, — сказал Вэй.

Она резко обернулась.

— Не надо.

— Мы ещё не знаем.

— Именно. Не давайте надежде форму, пока она не заработала право.

Он кивнул и не стал спорить.

Комната за дверью оказалась не архивной, а домашней: стол, чашка, письменный набор, окно с дождём, хотя они были глубоко под землёй. На столе лежала записка, которую мать когда-то сожгла: «Так будет лучше». Сяо-Лань подошла ближе, и под четырьмя словами начали проступать остальные строки.

«Так будет лучше, чем если они заберут твой слух».

Дождь за окном усилился. Стены исчезли, и она увидела отца. Ли Вэньцзюнь стоял у того же стола, моложе, чем в её памяти, но уже усталый, с руками в чернилах и красными глазами человека, который несколько ночей спорил с невозможным и проиграл только в форме. Напротив сидел Су — серый халат, мягкие руки, лицо почти человеческое.

— Девочка слышит невысказанное, — сказал Су. — Такой дар опасен. Он разрушает удобные союзы до того, как люди привыкают к ним.

Отец сжал кулаки.

— Она ребёнок.

— Поэтому её можно научить тишине.

Сяо-Лань почувствовала, как Вэй рядом напрягся, но не вмешался. Это было видение, прошлое, чужая комната, где она когда-то была причиной, но не участницей.