Книга Дикая роза поместья или Ты не покоришь меня, внезапный муж, страница 65 – Олеся Герус

— Да.

— А Камилла ждала тебя в столице и ты писал ей письма. Обо мне, о своем выборе и причинах.

— Да.

— И ты думал, что одно другому не мешает.

— Да.

— Потому что я была — задача, — сказала она. — А она была — жизнь. То, что ты выбрал. То, что тебе нравится.

Он молчал.

— Я права? — спросила она.

— Тогда — да, — сказал он. — Тогда я думал именно так.

— А сейчас?

Долгое молчание.

— Сейчас — нет, — сказал он. — Сейчас я не знаю, как объяснить то, что изменилось. Я не умею говорить про такие вещи — ты это знаешь. — Пауза. — Но то, что было здесь. Между нами. Это не было игрой, это было настоящим. По крайней мере — с моей стороны.

— И ты хочешь, чтобы я тебе верила.

— Да.

— После писем.

— Да.

— После Камиллы.

— Да.

Элара смотрела на него долго — на его лицо, серьёзное, открытое, без маски. Думала: я умею читать людей. Вот он. Читай.

Она читала. И видела — он говорил правду. Что изменилось — правда. Что не знает, как объяснить — правда. Что стыдится писем — правда.

И при этом — письма были. И скоро увидимся— было. И Камилла знала этот дом, это кресло у камина. И Камилла приезжала, когда Элара уже жила здесь, а он не сказал обо всём даже тогда.

— Я не знаю, — сказала Элара наконец.

— Чего не знаешь?

— Как верить тебе, — сказала она просто. — Я слышу тебя и хочу верить. — Она посмотрела на свои руки. — Но я уже один раз хотела и поверила. В карете, потом у яблони в саду отца, потом после грозы. И ты был настоящим — и при этом писал ей письма и тоже был настоящим. — Она подняла взгляд. — Как мне верить?

Он молчал.

— Я не знаю, — сказал он наконец. — Я не могу тебе доказать. Могу только — быть здесь. И не делать того, что делал.

— Ты уже не пишешь ей?

— Нет.

— С тех пор, как?

— После грозы, после нашей первой ночи, — сказал он. — В ту ночь — я понял, что всё стало другим. Но я не сказал ей сразу. Это была трусость. Я откладывал. — Пауза. — В столице я сказал.

— Она приняла?

— Нет, — сказал он. — Поэтому и приехала сюда.

Элара смотрела на огонь в камине.

Думала: он сказал ей. После грозы — решил, а сказать пришёл только в столице. Долго откладывал. Трусость, как он сам назвал. Или нерешительность. Или что-то ещё.

Думала: я хочу ему верить.

Думала: это само по себе — опасность. Потому что хотеть верить — значит уже склоняться. А когда склоняешься — труднее видеть прямо.

— Мне нужно время, — сказала она.

— Сколько?

— Не знаю.

Он кивнул.

— Хорошо, — сказал он.

— Кейран, — сказала она.

— Да?

— Ты останешься здесь? В усадьбе?

— Да, — сказал он. — Если ты не против.

Она думала секунду.

— Я не против, — сказала она.

Встала. Пошла к двери.

У порога остановилась.

— Письма ты написал, — сказала она, не оборачиваясь. — Это было. Я не забуду. Но ты сказал мне правду сейчас — всю, не выбирая удобные куски. — Пауза. — Я это тоже слышу.

Она вышла.

Следующие дни были странными.

Они жили рядом — в одном доме, ели за одним столом, иногда гуляли в одном саду или на одной тропинке в лесу. Он не давил, не торопил — был рядом так, как бывает человек, который ждёт и знает, что торопить нельзя. Она принимала это — как принимают что-то, с чем не знаешь что делать, и поэтому просто несёшь.

Иногда он касался её — случайно, мимолётно. Рука к руке, когда передавал что-то за столом. Плечо к плечу в дверях, когда они оба не рассчитали. Один раз — убрал прядь с её лица, как делал всегда, машинально.