Книга Две полоски. Залетела от незнакомца, страница 23 – Тала Тоцка, Джулия Ромуш

Сам не понимаю, что со мной, почему меня так переклинило. Почему конечности кажутся набитыми ватой, а мозг напоминает поплывшее желе.

Может, это последствия падения? Или запоздалый болевой шок? Или это лекарства так заторможено действуют на мою психику?

— Ты что, глухой? — возмущается сосед по палате, вертлявый и пиздливый дедок. — Тебе вопрос задали!

По виду точно как мой дед, но я теперь понимаю, что Давид Байсаров по сравнению с этим экземпляром просто милая рождественская елочка. В меру колючая, но в общем и целом довольно безобидная.

— Слушай, дед, ты уже полночи как с курами на насесте сидеть должен, — поворачиваюсь к нему и говорю доверительно, — иди спать и не отсвечивай.

— Смотри какой! — хлопает ладонями дедок. — А ты мне даешь спать? То храпишь, то пердишь. Попробуй тут усни.

Ах ты ж старый пиздобол! Кошусь на Василису, но она делает вид будто не слышит.

— Помолчи лучше, — предупреждаю деда тихо, смотрю как можно более неласково, — а то допиздишься.

— Ну хватит уже! — Василиса предупредительно поднимает руку, отчего ткань белоснежного медицинского халатика соблазнительно натягивается на груди. Синхронно ей натягивается трикотажная ткань на моем паху. — Давайте начнем с укола. Давид, ложитесь на живот и снимайте штаны.

О, нет! Зачем она это сказала? Оно ж больно будет сейчас на животе…

Неловко переваливаюсь со спины на бок, а она стоит со шприцом наперевес строгая и неприступная. Точно как вчера…

Шлеп! Игла со звонким хлопком вонзается в мышцу, и я шиплю сквозь зубы, судорожно сжимая челюсти.

Ауч… Сука, больно как!

— Говорю ж, то шипит, то пердит, — доносится с соседней кровати недовольный бубнеж. — А ты тут как хочешь, так и спи.

— Не понимаешь с одного раза, да? — поворачиваюсь к нему. Внезапно поддержка приходит, откуда я ее вообще не жду.

— Георгий Петрович, ну что вы в самом деле! — говорит с укоризной девчонка, сдувая со лба непослушную прядь. — Этот препарат и правда болезненный. А вы, Давид, переворачивайтесь на спину. Только осторожно, не уроните градусник.

Переворачиваться, говоришь? Ну давай, если тебя не смущает палаточный городок, возвышающийся в районе моего паха.

Но смутить девчонку не так просто. Она невозмутимо окидывает взглядом колышущуюся ткань и приступает к перевязке.

У нее очень нежные и ласковые пальчики, мне так и хочется выгнуть спину и замурчать котярой.

— Тридцать семь и восемь, — сурово сдвигает брови Василиса, забирая у меня градусник, — будем капаться. Доктор сказал, у вас отравление.

— Кабачками, — мечтательно вытягиваюсь, — ой, фу ты, икрой.

— Олигарх проклятый, — никак не угомонится дедок, — миру голод грозит, а он икрой обжирается.

Еще один борец с глобализацией. Но вид вздымающейся груди Василисы отбивает охоту спорить, настраивает на мирный лад.

— Кабачковой икрой, дед, — говорю миролюбиво. — Хочешь, могу тебе принести. И ты траванешься.

Он что-то буркает себе под нос и замолкает.

Василиса приносит штатив, закрепляет бутылки с физраствором и наклоняется надо мной.

— Давайте вашу руку, Давид, будем искать вены.

Я знаю, где вен столько, что их не нужно искать. Вздувшиеся, туго обвивающие налитую кровью плоть. Которые вот-вот лопнут, если Василиса не перестанет нависать сверху, покусывая пухлые розовые губки.