Книга Дочь моего друга, страница 70 – Тала Тоцка

Конечности занемели и окоченели, но я все равно их чувствую. Пробую пошевелить пальцами, слабо, но получается.

Выворачиваюсь и уже по запаху, по горячему телу, к которому меня прижимают сильные мускулистые руки, я знаю, кто это.

— Демид… Ты приехал? — каждое слово с трудом продирается через гортань, но я очень стараюсь. Мне ему столько надо сказать…

Он что-то говорит, я не разбираю, но его голос звучит успокаивающе. Глаза увлажняются, их больше не жжет и не иссушает адское пламя, которое все это время горело в душе. И я не имею понятия как это сочеталось с могильным холодом, который сковывал по рукам и ногам.

Шокировано осознаю, что плачу, изо всех сил цепляясь за пиджак Демида. Демид аккуратно отрывает мои руки, чтобы снять пиджак, и я вцепляюсь в рубашку. Меня укутывает его запахом, таким знакомым и мучительно близким, что сразу становится тепло. Я только потом понимаю, что он завернул меня в свой пиджак.

Даже когда ноги отрываются от земли, продолжаю цепляться за рубашку. Вдруг становится невыносимо страшно, что он сейчас снова исчезнет, и я останусь одна в холодном пустом доме.

— Не уезжай, Демид, — шепчу, продолжая тянуть его за рубашку.

— Не уеду, — чувствую прикосновение губ у виска, — не бойся…

Вокруг помимо парфюма Демида пахнет дорогой кожей. Так обычно пахнут салоны автомобилей, у Демида в машине пахло так же.

— Я хочу домой, — говорю, утыкаясь в теплую, пряно пахнущую шею.

Понемногу отогреваюсь, прихожу в себя. Мы действительно в салоне автомобиля Демида, только он не за рулем, он сидит со мной на заднем сиденье. Я держусь за его рубашку, он обвивает меня обеими руками, подбородок лежит на моей макушке.

Машина тормозит в нашем дворе. Демид открывает дверцу, выбирается сам и протягивает руки.

— Не надо, я сама, — качаю головой и выхожу из салона, держась за Демида. Поднимаю голову и смотрю на него снизу вверх. — Он же там, да? Скажи. Он нас ждет, да? Это все было не по-настоящему? Ну скажи, Демид, чего ты молчишь?

Демид качает головой, хочет меня обнять, но я уворачиваюсь.

— Это ты виноват, — говорю сипло, упираясь руками в твердую грудь. — Ты во всем виноват. Ты не должен был уезжать, должен был остаться. Уговорить его. Но ты нас бросил, ты уехал и нас бросил!

Демид смотрит взглядом, полным такой боли, что хочется сложиться пополам. Потому что я ее чувствую. Мне тоже так больно, словно каждое мое слово вонзается в живую плоть остро отточенным ножом.

— Прости меня, Арина, прости, — хрипло шепчет он, пытаясь меня привлечь к себе. А я не даюсь. — Да, я виноват. Это я во всем виноват.

— Предатель! — бью наотмашь ладонями по плечам, сжимаю кулаки и толкаю в грудь. — Все из-за тебя!

Меня ослепляет ярость, бью вслепую, но повсюду натыкаюсь на напряженные каменные мышцы, и только зря сбиваю косточки.

Силы покидают внезапно, руки бессильно повисают вдоль туловища. И тогда он снова меня обнимает, обвивает, укутывает собой.

Задираю голову, вижу на заросших колючей щетиной щеках мокрые дорожки. Вытираю ладонями, он ловит их и прижимается губами, которые шепчут сипло:

— Я теперь никуда от тебя не уеду. И никуда тебя не отпущу.

* * *

Я отказываюсь ехать в дом Демида. Не могу объяснить, но пока я дома, мне легче, несмотря на то, что отцовский кабинет опечатан.