Книга Игры мажоров. "Сотый" лицей, страница 110 – Тала Тоцка

— Ник, — зову, сминая простыню непослушными пальцами. Я стараюсь, изо всех сил стараюсь, чтобы вышло громко. Только сама себя еле слышу. — Никит... где... ты...

Он молчит. Не говорит со мной, но и не уходит.

— Ник... — повязка увлажняется, из-под нее по скуле вниз стекают обжигающие соленые дорожки.

Шероховатые пальцы касаются мокрых щек, ползут вверх, собирая влагу. Я хочу податься к ним ближе, запрокинуть голову, но ничего не получается. Рука исчезает, в палате становится тихо, и я чувствую, что Никиты здесь больше нет.

А следом откуда-то приходит понимание, что он больше не придет. И я снова плачу, пока повязка не становится совсем мокрой.

* * *

— Маша, Машуня, — хриплый голос выводит из оцепенения. Или это я так просыпаюсь?

Голос узнаю сразу. Шведов.

Я уже могу кое-как говорить, пусть не очень связно, но это лучше чем ничего. Мама сказала, что у меня ожог дыхательных путей, потому мне больно разговаривать. Но когда все полностью восстановится, речь вернется.

— Родная моя, доченька, — шепчет он с надрывом. Я протестующе поворачиваю голову, но он упрямо повторяет: — Да, моя. Теперь уже точно. Прости, малышка, я не дождался твоего разрешения и сделал тест. Не сердись, это не для меня. Для себя я сразу все понял, как только тебя разглядел. А чтобы отвалил тот, другой. Я твой отец, Машка, только я.

— Не надо было, — отвечаю, с трудом шевеля языком, — мне не нужен отец. Зачем я вам...

— У меня кроме тебя никого нет. Никого, Маша. Прости меня, детка, прости. Я у тебя и у твоей мамы каждый день прощения прошу и просить буду, до смерти.

Хочу возразить, но мою руку берут в захват крепкие шершавые ладони. Шведов упирается лбом мне в локоть, и я понимаю, что он стоит перед кроватью на коленях.

Зачем-то думаю о том, что он вымажет свои брюки. Хоть в палате каждый день моют пол, но у Шведова такие дорогие костюмы, что ими точно не стоит вытирать в больницах полы.

— Я ей предложил замуж выйти, Машуня. Даже если это будет фиктивный брак, все равно.

— Маме? Замуж за вас? Но зачем?

— Чтобы тебя удочерить. Чтобы все, что у меня есть, осталось вам. Ей и тебе.

— Вы собрались умирать? — стараюсь, чтобы это не звучало как насмешка. Я действительно не понимаю.

— Если бы это помогло, помогло хоть как-то исправить... — глухо говорит он, и мне хочется отнять руку. Но на это нет сил. — Но Даша мне отказала.

Я знаю, почему. Потому что ей сделал предложение отец Никиты. Может, из-за этого Никита на меня злится? Что мы отнимаем у него отца?

— Вы мне нравились, Сергей Дементьевич, — говорю, задрав подбородок, — как Джеймс Бонд.

— Кто? — он даже привстает, отпуская руку. — Почему он?

— Не знаю, — мотаю головой, — так получилось. Понимаете, у меня был папа. Леша. Я его очень любила. И сейчас люблю. Он очень хороший, и мне не нужен другой. Фамилию я его менять не буду, и отчество тоже. Не надо меня удочерять.

— Да, я тебя понимаю, детка, — все так же глухо говорит Шведов, утыкаясь лбом в мой бок. — Но можно хотя бы рядом с тобой быть? Помогать тебе? Ладно, не как отец. Как... дядя, наконец. Ты можешь представить, что я твой дядя?

— Дядя Сережа? — переспрашиваю вполне серьезно.

— Пусть. Пусть дядя Сережа, — снова хрипло шепчет. — Даже Джеймс Бонд можно. Только не Сергей Дементьевич.