Книга Марго-королева любви, страница 42 – Алексей Фирсов

— Идите, Жозеф, — мой голос дрожал. Я поправила сбившуюся тунику. — Идите, пока нас не заметили.

Он низко поклонился и исчез за бархатной шторой, оставив меня одну в нише.

Я прислонилась горячим лбом к холодному стеклу. Внизу, во дворе, швейцарские гвардейцы тащили к воротам телегу с какими-то мешками. Возможно, мусором. А возможно, телами тех, кто умер сегодня от ран в подвалах. Кровь и любовь, смерть и страсть всегда шли рука об руку в этом проклятом замке.

Но сейчас мне было плевать. Я прижала пальцы к своим влажным, припухшим губам, на которых все еще оставался вкус его поцелуя. Девчонка Марго была мертва, но королева Маргарита только что поняла, что ее ледяная маска дала трещину. И в эту трещину ворвался горячий, гибельный ветер. Я влюбилась. И на этот раз это было смертельно.

Глава 17. Опасные игры

Любовь в Лувре всегда имела привкус мышьяка и старой крови. Если вы думаете, что страсть — это пасторальные прогулки по садам Блуа и чтение сонетов Петрарки под лютню, значит, вы никогда ничего не знали про двор моей матери, Екатерины Медичи. Здесь, среди отравленных перчаток и кинжалов, спрятанных в складках тяжелого бархата, любовь была самой опасной из всех возможных игр. Она лишала разума, заставляла забывать об осторожности, а за любую оплошность во дворце Валуа платили только одной монетой — отрубленной головой.

Я знала это. Знала каждой клеточкой своего тела, чуствуя, как ледяной ветер пробирается сквозь щели в окнах моей спальни той зимой 1572 года. Но когда Жозеф де Ла Моль смотрел на меня своими огромными, полными трагической нежности глазами, мой разум замолкал.

Наша связь началась почти сразу после того танца. Мой муж, Генрих Наваррский, был слишком занят тем, что разыгрывал из себя набожного католика и волочился за мадам де Сов, одной из самых красивых шпионок моей матери. У нас с ним был уговор. Он не лез в мою постель, я не лезла в его интриги. Мы были идеальной ширмой друг для друга.

Жозеф нашел для нас тайное убежище. Это была крошечная, заброшенная каморка под самой крышей старого крыла Лувра, где когда-то жила прислуга. Там пахло пылью, сухими травами и мышами, но для нас это место стало настоящим раем.

Я помню один из вечеров в середине января. Париж задыхался от жестоких морозов, Сена замерзла так крепко, что по ней ездили тяжелые обозы. Я ускользнула со скучного приема у королевы, завернувшись в темный шерстяной плащ, накинутый прямо поверх домашнего платья. Жилонна, моя верная наперсница, осталась дежурить в коридоре, готовая в любой момент поднять ложную тревогу.

Я поднималась по узкой винтовой лестнице, вздрагивая от каждого шороха. Ступени скрипели. Мне казалось, что из-за каждого поворота может вынырнуть швейцарец с окровавленной алебардой или, что еще хуже, один из безликих шпионов моей матери.

Но когда я толкнула неприметную дверь и шагнула в каморку, страх исчез.

Там было тепло. Жозеф растопил крошечный, пузатый камин. На полу лежал старый, потертый медвежий мех. Но самое удивительное было не это. Вся каморка, несмотря на лютую стужу за окном, благоухала.

Жозеф стоял посреди комнаты в одной расстегнутой белой рубашке. В руках он держал корзинку, доверху наполненную красными розами. Я не представляю, каких сумасшедших денег ему стоило достать эти цветы посреди зимы у королевских садовников, но он не пожалел ни единого экю.