Книга Графиня фон Мален, страница 176 – Борис Конофальский

Подписи не было, дальше снова шел текст купца, опять нытье. Волков дочитывал послание, делая над собой усилие. Дочитал, отложил бумагу, взял кувшин, что стоял тут со вчерашнего вечера, потряс. Пара капель там еще была. Он допил их, кажется, вместе с дохлой мухой.

Вот как все сделано мастерски! Так все написано, что у генерала и вопроса не возникло. Все ясно, четко, понятно. Дорфус еще и карту кантона обещает сделать.

Со двора пришел Фейлинг, с ним были Румениге и Габелькнат. И Гюнтер уже вернулся от жены, к которой Волков отпускал денщика на побывку. Гюнтер принес дрова, бросил их с грохотом на пол, а Фейлинг спросил:

— Сеньор, может, огонь разведем, может, сварим еды?

Господа из выезда явно хотели есть. Но сеньору все равно. Сеньор не слышит своего оруженосца. Он обдумывает письмо капитана. Ведь в письме капитан нарисовал такую картину, что и глупый призадумался бы. А Волков глупым не был. Сидел, молчал, смотрел перед собой и вдруг понял, вдруг осознал, что времени-то у него нет совсем. Не то что месяца у него нет, на который он рассчитывал, нет даже лишней недели!

Враг собирает силы, уже тысяча человек в лагере, провианта горы – значит, будет больше людей, еще больше вражеских солдат. И не простых солдат, а горцев. Невысокие, но широкоплечие, с мощными ляжками и крепкими икрами горные мужики, выросшие среди скал и долин, среди холода и вечно ледяной воды в быстрых ручьях, – упрямые сволочи, неуступчивые, дружные и свирепые. И на сей раз пожалуют они с порохом и кавалерией, с хорошим командиром и опытными офицерами, на сей раз все будет как положено, всерьез. Теперь горцы не принимают его за дурака-помещика, что вздумал бузить у них на границе. Теперь они к нему отнесутся с должным почтением.

Нет, не было у него ни месяца лишнего, ни недели, ни дня лишнего. Нельзя было давать горцам собраться с силами и потом в поле с честью мериться с ними крепостью рядов. Тем более что чести это поганое мужичье не знает.

Фейлинг с Гюнтером, не дождавшись ответа генерала, принялись разводить в печи огонь, Габелькнат им помогал. Потянуло дымом, первые лепестки пламени уже облизывали сухую щепу, как генерал встал, взял со стола письмо, спрятал его под колет и сказал:

— Надо ехать, господа.

— Куда ехать? – удивленно спросил Курт Фейлинг, отворачиваясь от печки. – В лагерь? Там поедим?

— В Эшбахт, – отвечал кавалер, – но в лагерь мы заедем. Гюнтер, скажи Хайценггеру, чтобы запрягал лошадей, и собирай мои вещи, мы уезжаем.

— Сегодня? – растерялся денщик. – Я с женой хотел…

— Жену тоже собирай, поедет в Эшбахт с тобой.

Вид у всех, кто его слышал, был такой, словно всех их на похороны близкого родственника пригласили, молодые господа и слуга поняли, что новая кампания, новая война уже началась. Они думали, что она придет позже. Когда-нибудь. Через неделю или через две. А война почти всегда начинается вдруг, сейчас, немедля, даже если ты ее ждал. Даже если ты мало спал за последние две ночи. Войне все равно. Она начинается. И начинается она, как правило, с быстрых сборов.

Телеги с вещами отправились вперед, а Волков собирался в дорогу, и сержант уже запирал дверь на ключ, когда у ворот появился прелат святой матери церкви, викарий и казначей его высокопреосвященства аббат Илларион. Был он с двумя братьями из монастыря.