Онлайн книга «Божьим промыслом. Серебро и олово»
|
— А вот он вас помнит, знает хорошо. — Продолжает «племянница». — Ну, уж не тяни — говори! — Отец Родерик, помните, лысый такой? — отвечает ему Агнес. — Полысел значит, — говорит генерал. — Викарий архиепископа. — Генеральный викарий, — поправляет его «племянница». — С должности канцлера он ушёл, говорят, сам отпросился. А вот насчёт имущества — так Его Высокопреосвященство ему доверяет. — И она говорит, понизив голос: — Он ведёт все его денежные дела и дела доменные, и все личные дела курфюрста по Ланну и Фринланду. Про все долги курфюрста ведает. «Теперь понятно, откуда у Брунхильды ларцы с золотом». — А в миру зовётся он Корнелиусом Цумерингом… «Ах вот к кому поехала Брунхильда. Ещё и графа туда взяла». — …он дружен со многими банкирскими домами, — продолжает Агнес. — Лицо в городе важное. К нему и канцлер архиепископа, брат Петер за деньгами ходит, и бургомистр на поклон заезжает. «Ну, что ж… Графиня знает, к кому пристроиться, коли надо будет, так и с лысым подружится». Тут им подали большую сковороду, на которой шипели в жиру плотно лежащие друг к другу кривые сосиски — и коричневые свиные, и белые бараньи. Тут же были и увесистые оладья из говяжий печени в муке присыпанные луком, и ломти хорошо прожаренной грудинки, что вся в прослойках. Беспардонный фон Готт, видно от голода, вскочил с радостью, стал вперед дамы и сеньора накладывать себе в тарелку всего, что только было в сковороде. «Невежда! Болван!» Волков едва успел, вперед него, взять и положить «племяннице» печени с луком, помня, что она раньше её любила, опасаясь, что этот варнак всё самое вкусное со сковороды сметёт. И тогда Агнес взглянула на «дядюшку» с признательностью. Взяла вилку, а он отломил ей хлеба, и позвав лакея, велел принести даме пива в стакане, а не в тяжёлой кружке. И поедая тот оладий из печёнки, и запивая его пивом, дева и говорит барону: — Дядюшка, хочу вам жениха своего представить. И тут же генерал вспомнил, что ему рассказывал про её женишка, ловкий человек Грандезе. И он делает вид, что забыл: — Ты мне говорила о каком-то… — Он из фамилии Штайнов, первые мукомолы и торговцы мукой во всём Ланне. — Поясняет Агнес. — Они будут счастливы ежели вы к ним с визитом будете. «Да уж будут». В том он не сомневался. И на всякий случай интересуется, забирая себе остатки грудинки и пару сосисок: — А из приличных людей никого не нашлось? А дева престала есть, смотрит на него почти с укором: зачем же вы спрашиваете, или вы не понимаете чего-то? Вам напоминать надо…? Но ничего не напомнила, а лишь пояснила совсем тихо: — Муж мне надобен. Не должно девой быть в моих летах. А этот… будет молчать… Будет предан мне… — а после добавила: — Значит и вам тоже. Волков тут вспомнил подробности из письма. И про палки, что вставляют в зад этому жениху какие-то дурные бабы, и что мочатся на него. Плюют. А потом подумал то же и про Агнес. «Неужто она с ним тоже… так же поступает? Ну, а с чего бы ещё быть ему преданным ей? Всяко она красивее тех дурных вдов». Но уточнять насчёт всего этого он не стал, постеснялся: то бы выглядело бабьим любопытством, которое ему не к лицу. Но с тем фактом, что «племяннице» и вправду давно надо было быть замужем, он спорить и не думал: «Пора, пора конечно… Вон какая яркая бабёнка. И фон Готт и даже сопляк Леманн на неё пялятся. А мужа нет. Подозрительно сие. И раз уж нашла какого-то, кто будет про неё молчать… Чёрт с ними, пусть хоть мочится на него, хоть ещё что делает… Лишь бы всё то в люди не выходило». |