Книга Охотник, страница 24 – Борис Конофальский

Она шла и шла, пока не оказалась близко. Стекла в машине у Мартынова были тонированные, но Роэман знал, что это ровным счетом ничего не значит. Он знал, что она его видит. Он уже мог разглядеть ее светлые, светлые глаза. Они буквально впивались в Роэ с удивительной точностью. Впивались прямо ему в лицо. Баба приблизилась к машине вплотную, сигаретка в зубах. Постояла и небрежно кинула топорик на большой капот. Теперь Виталий Леонидович с облечением отвел от нее взгляд и смог рассмотреть его. Топорик был в крови. Весь, включая рукоять. А к лезвию прилип клок волос. И Роэман знал, чьи это волосы.

Баба так и стояла у машины с его стороны; не будь стекла, он мог бы дотянуться до нее. Теперь-то Роэману стало ясно, почему ее плащ такой замызганный, весь в темных, жирных пятнах. Она не собиралась ничего делать, просто стояла и курила. Он снова на нее посмотрел и понял, что ошибался, посчитав ее глаза светлыми. Они были не светлые, а белесые, зрачки в них оказались почти такого же цвета, как и белки. Светло-серые, мутные, как у застарелого покойника. Их взгляд пронзал и затемненное стекло двери, и его тело, и душу. И Виталий Леонидович, не раз стоявший на грани смерти, не раз попадавший в ситуации, из которых практически нереально было выбраться живым, еще никогда так отчетливо не чувствовал могильной сырости.

И лицо ее было спокойным и бесстрастным, а еще серым, только в отличие от светло-серых глаз кожа лица казалась темно-серой. На правой щеке и на подбородке чернели две гнилые язвы. Роэ невольно поежился; да, даже через дверь и толстое стекло машины он прекрасно чувствовал, как от нее несет сырым холодом.

Он смотрел на нее, а она на него. Им не нужно было слов, чтобы понимать друг друга. Секунд десять молчания, и все вопросы между ними оказались сняты. Виталий Леонидович к этому дому и к этой девочке не приблизится. Никогда.

Женщина достала из кармана новую сигарету, закурила и, больше не взглянув на него, повернулась и не спеша пошла в туман. А вот Роэман спешил. Виталий Леонидович поспешно перелез с пассажирского сиденья на водительское, осмотрелся – как тут что, – взялся за руль и, включив передачу, поехал от этого страшного места. Набирая скорость, он резко крутанул руль туда-сюда, чтобы окровавленный топор с клочком волос соскользнул с капота.

Роэ не очень хорошо понимал, куда ехал, – дома-дворы, дома-дворы, и когда вырулил на какую-то улицу, он не знал ее названия. По наитию свернул налево, пересек сплошную и поехал к Московскому проспекту. Он не был опытным водителем и плохо знал правила, ему привычнее было ходить пешком, но сейчас Роэман думал только о том, чтобы убраться отсюда побыстрее, и машина для этого была как раз то что нужно.

Чувство холода с примесью тошноты уже его не донимало. А вот от серого лица с черными язвами он хотел держаться как можно дальше. Уж очень был выразителен взгляд белесых мертвых глаз.

Мартышка? Да плевать на него. Эта страшная баба, которую дессы звали Гнилой, сделала то, что собирался сделать он сам. И вообще, по большому счету все вышло не так уж и плохо, хорошо, что Роэ что-то почувствовал еще в первый раз, хорошо, что не полез к червю сам. Ну да, с червем он, конечно, вопрос не решил, но зато понял, что его охраняет влиятельная тварь. И теперь ему будет о чем рассказать привратнице. Ну а смерть Мартынова всем, кто знал об их отношениях, доходчиво объяснит, что с Виталием Леонидовичем лучше не враждовать. Вот только одного он понять не мог. Мартынов… Неужели Мартынов ничего не чувствовал? Ни холода, ни надвигающейся беды, ни острого ощущения опасности? Неужели ничего? Наверное, нет… Этот идиот искал самые дебильные песенки на всех самых омерзительных станциях. Он был абсолютно спокоен и ни о чем не волновался.