Книга Буратино. Правда и вымысел…, страница 51 – Борис Конофальский

— Об антагонизмах и классах.

— Вот, дьявол, иногда меня заносит, должен признать. Да больно уж тема заноса животрепещущая. Так вот о классах, появление новых классов создаёт революционный момент со всеми робеспьерами и кромвелями, из него вытекающими. Кромвели и робеспьеры первым делом режут своих королей и всех, кто под руку попадёт. Что ведёт к смене политической формации хотя бы на время.

— А зачем они это делают, ведь это нехорошо.

— Такая у них революционная судьба: сначала режут они, потом режут их, правда, Кромвель является исключением, помер сам. Но даже после смерти, через несколько лет, эти идиоты-англичане выкопали его и повесили.

— Это ещё зачем?

— Да кто их знает, этих островитян, ментальность у них такая. Они вон всю жизнь жрут овёс, как лошади. И вообще, не поддаются нашему континентальному осмыслению, и ездят они по правой стороне. Но сейчас речь не о них. Речь о революционном моменте. Так вот, как правило, после того, как правителя зарежут, первым делом революционеры бегут в казну, но там они сильно разочаровываются, так как правитель, который дал себя зарезать, перед этим, как правило, разбазарил казну. Это непреложный момент экономики. Раздосадованные пустотой казны, революционеры тогда бегут в архивы, чтобы хотя бы выяснить, куда правитель эти деньги дел. А в архивах много всего интересного. И представь себе такую ситуацию: один из революционеров сидит за огромным столом и листает архивы полицейского управления. На нём красный фригийский колпак, его сапоги забрызганы кровью. Он устал, он не брит, он голоден. Идут третьи сутки работы революционного трибунала, и всё зелёное сукно стола, за которым сидит революционер, залито воском свечей, прямо рядом со столом высятся папки с делами. Слева от стола — дела уже решённые, справа — ждущие своего решения. На стуле перед революционером сидит роскошная аристократка. Революционер смотрит на неё красными, воспалёнными глазами и говорит:

— Гражданка графиня, впрочем, сословные звания упразднены постановлением конвента, гражданка Собрэ, вы уличены в связях с реакционным офицерством и состояли с одним из них в переписке. Это так?

— Сударь, что вас удивляет? Этот офицер — мой муж. Почему же мне с ним не переписываться?

— Потому что он — враг революции и народа.

— Но…

Революционер махнул на даму рукой:

— Я признаю вас виновной в контрреволюционном заговоре, молитесь, если верите в своего Бога.

Дама сползает со стула, на коленях ползёт к своему палачу, пытаясь схватить его за руку. Но тот презрительно морщится и отдёргивает руку от женщины, как от зачумлённой, и продолжает:

— Властью, данною мне конвентом, приговариваю вас к гильотинированию. Приговор окончательный, обжалованию не подлежит.

Женщина завыла от страха, повалилась на пол, хватая судью за сюртук.

— Лакруа! — закричал человек во фригийском колпаке. — Уберите от меня эту истеричку. У меня голова от неё болит.

Но Лакруа не торопится этого сделать. Он склоняется над ухом судьи и шепчет ему:

— Гражданин судья, я же вам говорил ещё вчера, что гильотина сломана, её починят только завтра.

— Чёрт бы вас побрал, Лакруа. Как можно работать в такой обстановке, — раздражённо говорит судья и вдруг начинает орать: — Заткните ей кто-нибудь глотку, я не могу слышать этого рёва. Капрал, выведите её во двор и расстреляйте.