Книга Как закалялся дуб, страница 49 – Борис Конофальский

Ну, я, ясное дело, струхнул сильно. А что с меня взять, мне всего восемь лет было. Вот я одну из них за подол поймал и ору в голос: «Ой, тётенька, сними проклятие, ой, страшно мне!». А она мне говорит: «Заклятие не внутри, заклятие снаружи. Только не пойму где, одежда-то у тебя чистая, светлая. А, ну, говори, что ещё есть, а то умрёшь». Ну, я руку-то и разжал, а в руке у меня два сольдо были. Тут эти дряни, как кошки, зашипели на монету и говорят: «Брось её, а то умрёшь».

— И что, — смеялся Буратино, — что дальше было?

— Тебе смешно, а я монетку бросил на землю и спрашиваю этих зараз: «Тётеньки, что мне делать, мне хлеба надо купить и табака батьке?» А эти воровки говорят: «Беги, мальчик, в церковь за святой водой, а мы монетку посторожим». Ну, я, как дурак, и понёсся в церковь.

— Ну, и как, посторожили они монетку? — хохотал Буратино.

— Посторожили, — саркастически произнёс Рокко, — найти бы этих сторожил, уж я бы морды им поразбивал. Уж не поленился бы.

— А дальше что было?

— Известно что, бегу в церковь за святой водой. Бегу и думаю, как хорошо, что мне эти цыганки попались, а то бы умер чуть ли не в младенчестве от этой проклятой монеты. Когда прибежал, целый час этих пройдох искал, а сам в руке жестянку со святой водой держу. В общем, когда я понял, что меня облапошили, вылил я на себя святую воду, перекрестился и пошёл домой.

— Без хлеба?

— Без хлеба ещё полбеды. Без хлеба мой батька не помрёт, а вот без табака он просто звереет. И влетело мне дома так, что до сих пор чешется.

— Что, и святая вода не помогла? — опять смеялся Буратино.

— Как раз помогла. Без воды он убил бы меня, наверное, а то об порог споткнулся, когда за мной гнался, и башку в сенцах об кадушку с огурцами разбил. От чего и поутих. А я с тех пор духа цыганского не переношу. От меня в порту цыгане как от зачумлённого шарахаются, я их из рогатки расстреливал и камнями кидал. А один раз даже одного цыганёнка с пирса столкнул.

— А не боишься, что проклянут? — улыбаясь, спросил Пиноккио.

— Поначалу боялся, а после пятидесятого проклятия перестал. Согласно их проклятиям и порче, меня ещё в прошлом году должна была проказа пожрать и радикулит скрутить, и ослепнуть я должен был, ко всему этому ещё и бельма в оба глаза. Это не считая, кровавого поноса, чахотки и кучи непонятных проклятий.

— А ты смелый, Рокко, — сказал Пиноккио.

— Хватит, я всё детство боялся. То отца боялся, то цыган, то пацанов слободских, то собак бродячих, а то и полицейских. Устал уж бояться-то.

Наконец мальчики добрались до дома Пиноккио и спустили с чердака всё то, что он там прятал. Чесноку даже пришлось своровать две простыни с бельевой верёвки, чтобы хоть как-то донести товар до цыганок. Потом пацаны, взвалив добро на себя, огородами, чтобы не привлекать внимания, пошли к мельнице.

«Лишь бы Рокко не спрашивал, откуда это у меня», — думал Пиноккио.

А Рокко и не собирался ничего спрашивать, он размышлял о трёх вещах. Первая мысль: «Как бы цыганки нас не надули». Вторая мысль: «Интересно, сколько цыганки за это дадут». Третья мысль: «Что же всё это такое тяжёлое? Из железа что ли эта шерсть?». Так, размышляя каждый о своём, пацаны добрались до мельницы. Они тяжело дышали, обливались потом и озирались, ища цыганок. Вскоре те появились. Их было не меньше полдюжины.