Книга Как закалялся дуб, страница 129 – Борис Конофальский

— Что случилось? — спросил Буратино, останавливаясь у двери.

— А пресса⁈

— Что пресса?

— Пресса же меня порвёт. Напишут какую-нибудь статейку о притеснении, и мне от депутатов, правозащитников и прочей сволочи продыху не будет. А ты знаешь, кто такие правозащитники? У-у, это ж такие свиньи. Будет такая вот свинья по околотку шнырять и проверять всякую ерунду: места содержания заключённых, правомочность задержаний. А если карцер осмотрит, тогда мне точно никакие часы не помогут, да и тебе тоже — цыган сразу придётся отпустить. А начальство мне ещё так врежет по шапке, что мало не покажется.

— И что, вам всё время приходится работать с оглядкой на прессу? — поинтересовался Буратино.

— Они у меня, как камень в почках. Тем более, вот гляди, — Стакани продемонстрировал шишку на голове. — Это я сегодня с Понто подрался.

— А свидетели есть? — спросил Пиноккио.

— Конечно. Вот теперь я сижу и думаю, что с ним делать, может, посадить его, козла?

— Это хорошо, что он вас треснул, — произнёс Буратино, — очень хорошо.

— Чего же хорошего, больно же было.

— Да-да, — продолжал бормотать Буратино, о чём-то сосредоточенно думая, — это хорошо, что больно. Так, если пресса поднимет шум, вам придётся отпустить цыган?

— Конечно, придётся, ведь серьёзных улик не будет и чистосердечных признаний тоже. Так что если пресса развоняется, больше недели я твоих цыган не продержу.

— А дайте-ка мне адресок этого самого Понто, — сказал Буратино, — навещу я его, погутарю, может, о чём и договоримся.

— Ну-ну, — ответил околоточный и дал адрес.

Не прошло и часа, как Буратино и Рокко уже шли к журналисту домой. А когда добрались до места назначения, Пиноккио сказал дружку:

— Знаешь что, Рокко, этот самый журналист достаточно драчливый и грубый тип. Нам, наверное, понадобятся наши братцы.

— Понял, — произнёс Рокко и убежал за братьями.

А Буратино погулял полчасика вокруг и постучал в дверь журналиста. Дверь ему открыла миловидная, но суровая дама лет тридцати. Она была в пеньюаре, на голове у неё был чепец, а в руке она держала чашку с кофе. Внимательно и брезгливо осмотрев мальчика, дама спросила:

— Чего тебе?

— Добрый день, сударыня. Я хотел бы поговорить с синьором журналистом, — вежливо сказал Буратино.

— О чём? — ухмыльнулась дама.

— О делах, которые его, безусловно, интересуют.

— Да что ты говоришь? — не поверила женщина. — Прямо так и безусловно?

— Поверьте мне, сударыня, разговор о том деле, которое произошло недавно в порту.

— Спит он, вчерась работал много, будить не буду.

— Мадам, это в его интересах.

— Да? — спросила женщина. — Ну смотри, уши он тебе оборвёт.

Сказав это, она скрылась за дверью, и вскоре из дома стали доноситься голоса людей, говоривших на повышенных тонах. Буратино в томлении стал прохаживаться перед дверью журналиста, прислушиваясь к разговорам, но ничего не мог разобрать. Прошло минут пять, и дама появилась перед ним. Теперь она была в верхней одежде и с корзиной в руках:

— Иди сам с ним разговаривай, у меня уже больше нет сил говорить с этим олухом. Я лучше на базар схожу, — сказала женщина и добавила: — И смотри, не сопри чего, так и знай, я тебя запомнила.

— Не сопру, — пообещал Буратино и вошёл в дом.

Внутри было достаточно уютно: занавесочки разные, изысканный сервант с хрусталём, слоники, статуэточки дешёвые и другие произведения искусства. В общем, всё как у людей. Но Буратино всё это не понравилось.