Книга Альтернатива, страница 23 – Александр Журавский

— Только посмотреть?

— С кого-то и спросить. С тех, кто публично хает армию, стыдится быть русским, называет нас оккупантами. Половина штурмов с задания возвращаются грузом двести. Бойцы рвут здесь жилы, харкают кровью, гибнут, становятся калеками, чтобы нацист не пришел в Курск, Белгород, Москву. Бьются за мирное будущее детей, и не только своих. Мы именно так здесь разумеем политику партии и правительства. Это наш выбор. Но парням не понять метросексуалов, инстадив и прочих жертв пластических хирургов, которые после фитнеса под мирным московским небом за утренним капучино с круассаном строчат гневливые посты в Инсту^[32], репостя черные квадраты и белых голубков. Ну не близки солдату душнила-неотолстовец и прочие мутные непротивленцы злу насилием.

— Вот вернешься ты домой. А перед тобой типичный либеральный юноша со взором горящим и ноющей антивоенной совестью. Какие аргументы найдешь, чтобы переубедить его?

— Лично я как профессиональный военный «нетвойниста» не осуждаю. Он восемь лет не замечал страданий Донбасса, так почему должен проникнуться эмпатией сейчас? Чтобы ненавидеть укронацизм, нужно увидеть растерзанные тела донбасских девчат и женщин, изнасилованных нацбатовцами. Вырезанные нелюдями свастики на спинах и лицах живых еще мирных граждан, виноватых лишь тем, что хотят жить в России. Посмотреть в глазки покалеченного украинским артобстрелом пятилетнего мальчика без ножек. Постоять, глотая слезы, а то и прорыдаться на Аллее ангелов в Донецке. Украина – это как Массаракш у Стругацких. Мир наизнанку. Так ведь и в головах некоторых наших граждан полная разруха.

— Понимаю, ты не осуждаешь простых людей. А предавших Отечество деятелей культуры, этих откормленных релокантов?

— Это – добровольные скопцы. Сами оскопили себя, отсекли от культурного корня. Кто они без России, без русского читателя и зрителя, которого теперь публично презирают? Несчастные, озлобленные люди. Когда-то попалось потрясающее письмо одного митрополита графине Софье Толстой, обвинявшей Церковь в жестокости по отношению к преданному анафеме Льву Николаевичу. Митрополит так примерно отвечал: «Не то жестоко, что сделал Синод, объявив об отпадении от Церкви вашего мужа, а жестоко то, что сам он с собой сделал, отрекшись от веры во Христа».

— Я творчеством Льва Николаевича с юности увлечена, но аналогия ясна.

— Сейчас у нас на фронте двоичная система координат – свой или чужой, белое или черное. Иных красок во время войны быть не может. Каждый должен определиться. Я сейчас не про фронт, я про тыл.

— Увы, но справедливо!

— Я сейчас, Олеся, может, странную мысль скажу, непопулярную. Только ты не обижайся. Среди «нетвойнистов» – уехавших и не уехавших – есть достойные люди. Не потерянные для исправления души.

— Не ожидала такого от русского воина. Это кто же?

— Те, для кого всякое насилие и война – это мировая дисгармония. Сверхчувствительные натуры – их единицы, но они есть среди поэтов, музыкантов, людей, занимающихся волонтерской и благотворительной деятельностью. Для них всякое насилие – это зло. Такие должны почувствовать правду этой Священной войны, тогда будут на нашей стороне. Среди этих сомневающихся есть очень талантливые люди.

— Например?

— Ева Домбровская.

— Домбровская? – задохнулась Шагина. – Да она же релокант. Сейчас покажу сюжетец. Посмотри!