Книга Шантаж и другие соблазны, страница 160 – Кири Т.

— Привет, красавица, — шепчет Уиллоу, подходя к клетке. Она открывает дверцу и достаёт клубок белого меха. — Скучала по мне?

Уиллоу прижимает Шляпку к груди, уткнувшись лицом в её мех. Я просто стою, прислонившись к стене, и наблюдаю за ними. В груди снова возникает это глупое тянущее чувство — оно появляется всякий раз, когда Уиллоу делает что-то невыносимо человеческое.

Прошлой ночью она чуть не погибла от рук монстра, притворявшимся святым, а первое, что она делает, вернувшись домой, — воркует над кроликом.

Такова Уиллоу. Ураган с добрым сердцем.

Провожу рукой по лицу, ощущая грязь на коже, боль глубоко в костяшках пальцев. В зеркале напротив я вижу свое отражение: синяки, налитые кровью глаза, безумный взгляд. Я выгляжу так, будто выполз из ада.

— Мне нужно в душ, — говорю я, отталкиваясь от стены и направляясь к спальне. Голос хриплый, сорванный — я кричал её имя в той отчаянной гонке из пустыни в больницу.

Уиллоу поднимает взгляд, всё ещё прижимая к себе Шляпку, словно медленно возвращается в своё тело, моргая раз за разом:

— Иди, — бормочет она. — Осторожнее с костяшками. Кожа будто вот-вот лопнет.

Я просто улыбаюсь её заботе, ещё мгновение любуясь моими девочками.

Бой окончен. Феникс исчез. Моя семья занимается утилизацией тела, уборкой, а если Торвики в чём-то и хороши, так это в том, чтобы убирать последствия.

«Теперь можно расслабиться»,— пытаюсь сказать я себе. Всё наконец под контролем.

Стягиваю футболку на ходу, направляясь в ванную; ткань липнет к коже. Пакет в мусорном ведре шуршит, когда я бросаю одежду прямо в него. Тело болит везде — глубоко, ноюще.

Пар окутывает меня, шум воды грохочет в ушах, и это слишком громко, слишком чисто после всего, что произошло. Упираюсь руками в плитку и опускаю голову, наблюдая, как грязь стекает с меня тонкими коричневыми струйками.

Это кровь, пыль, дым, пустыня. Он.

Феникс.

Даже сейчас, даже мёртвый, этот ублюдок липнет, словно въевшаяся грязь.

Я скребу изо всех сил, пока кожа не начинает жечь. Так усердно, что одна из костяшек на руке действительно лопается. Но как бы горячо я ни делал воду, я всё равно чувствую — отголоски его голоса, то, как кричала Уиллоу, ужас и боль, и как я молил Одина, чтобы она выжила.

Я чуть её не потерял.

Одной этой мысли достаточно, чтобы скрутило желудок. Я крепче сжимаю кулак.

Если бы я опоздал на пять минут… на десять… если бы моя семья не появилась… если бы она…

Нет. Я обрываю эти мысли.

Она жива. Она в безопасности. Она здесь.

Это главное. Это реальность.

И всё же я оглядываюсь на дверь. Всего каких-то тридцать футов между нами, и это невыносимо. Разлука ощущается так, будто кто-то вырвал кусок из моей груди и забыл положить обратно.

Это нелепо. Это безумие. Мы были порознь от силы пять минут. Я прожил десять лет без кого-либо, но не могу вынести и пяти минут без неё.

Но, как и положено этой чёртовой чудесной ведьме, я уже наполовину смываю с себя мыло, когда дверь ванной открывается, и Уиллоу входит так, словно ей принадлежит сам воздух.

Без единого слова она стягивает с себя майку. Я слежу за каждым её движением сквозь стекло. Она бросает её на пол. Затем стаскивает штаны — и я ни на секунду не сопротивляюсь, разглядывая самую прекрасную задницу на планете. Мой член дёргается, когда она цепляет большими пальцами свой стринги на бёдрах и стаскивает их, наклоняясь и открывая мне самый восхитительный вид, какой я когда-либо видел.