Книга Вера для пришельца, страница 63 – Эмори Мур

— Ты не знаешь, о чём говоришь, — отрезала Вера.

— Знаю, — мягко сказала Надя. — Я знаю, что ты кого-то любишь. И что этот кто-то тебя ранил. Но если ты страдаешь без него — может, это что-то значит?

— Ты не понимаешь.

— Тогда объясни.

Вера молчала. Она не могла объяснить. Не могла сказать, что этот кто-то — чудовище. Что он убил свой народ. Что он обрекал невинных женщин на вечные муки. Что он врал ей каждый день.

— Не могу, — прошептала она. — Прости.

— Ничего, — вздохнула Надя. — Когда сможешь.

На пятый день Вера подошла к окну.

Два солнца поднимались над долиной, заливая всё розовым светом. Внизу, в садике, играли дети. Лира бегала за бабочками, её голос звенел от радости. Где-то вдалеке тренировались воины, их крики смешивались с пением птиц.

Вера смотрела на эту картину и чувствовала, как внутри что-то меняется. Не гнев. Не боль. Не отчаяние.

Тоска. Тоска по нему.

Она ненавидела себя за это. За то, что не может вырвать его из сердца. За то, что даже после всего, после правды, после предательства, она всё ещё любила его.

Вера посмотрела на свою руку. Тонкая фиолетовая ниточка едва виднелась на запястье.

— Почему ты не уходишь? — прошептала она. — Почему ты не даёшь мне забыть?

Знак пульсировал.

Вера думала о нём каждый день. Каждую ночь. Каждое мгновение. О его глазах, когда он рассказывал правду — в них была такая боль, что она почти поверила. Почти. О его голосе, умоляющем не уходить. О его руках, которые она так любила. О его губах, которые целовали её везде. И о том, что он сделал. О женщинах, запертых в сером мире. О его народе, погибшем из-за его гордыни. О его матери, которая смотрела на него с любовью перед смертью.

Я не могу простить, — думала она. — Но и забыть не могу.

Ночью на четвертый цикл, когда храм погрузился в сон, Вера услышала шаги. Знакомые. Тяжёлые. Она узнала бы их среди тысяч — неторопливые, уверенные, почти бесшумные. Сердце пропустило удар, потом забилось быстрее, заколотилось где-то в горле. Она села на ложе, прижимая к себе одеяло, и замерла.

Дверь открылась без стука.

Кейрос стоял на пороге.

Она смотрела на него и не верила своим глазам. Он был почти неузнаваем — в таком состоянии Вера его ещё не видела. Лицо осунулось, кожа побледнела, глаза воспалённо покраснели, а под ними залегли тяжёлые тени. Привычная выправка исчезла: плечи поникли, спина согнулась, будто его придавило невидимым грузом. Тёмное одеяние, которое раньше казалось живым и мерцало, словно сотканное из дыма и звёзд, теперь безвольно свисало, подчёркивая, как сильно он исхудал. Даже лёгкое серебристое свечение, всегда игравшее на его коже, почти погасло.

Он смотрел на неё, и в его взгляде не было ни гнева, ни гордости — только боль. Такая глубокая, такая древняя, что у Веры перехватило дыхание.

— Вера, — сказал он тихо. Голос его был хриплым, будто он не говорил несколько дней.

— Зачем ты пришёл? — спросила она.

Голос не дрожал. Она заставила себя быть твёрдой, хотя внутри всё трепетало.

— Я не буду тебя удерживать, — ответил он, делая шаг в комнату. Его движения были медленными, будто каждое давалось с трудом. — Если ты хочешь уйти — уходи. Я не остановлю тебя.

— Тогда зачем ты здесь?

— Я прошу тебя об одном. Прежде чем ты решишь... прежде чем ты уйдёшь навсегда... ты должна увидеть. Ты должна знать, ради чего я пытаюсь искупить свою вину.