Книга В горе и в радости, страница 60 – Юлия Резник

— Алло, пап?! Как хорошо, что ты взял трубку! Боже…

— Что-то случилось? — тут же становится серьезным отец.

— Да… Или нет. Я не знаю! Возможно, я немного сошла с ума.

— Женя, блядь! Ты меня в могилу свести хочешь? Что произошло? У вас все нормально?!

— Не знаю! Мне кажется, Леван… Вовсе не Леван. Я спятила, да?

Женя

— Это не телефонный разговор, — говорит отец после короткой паузы.

Я останавливаюсь посреди двора, сжимая поводок с такой силой, что становится больно. Аперолька тянет в сторону кустов, недовольно фыркает.

— Я тебе и не по телефону звоню, а через мессенджер. Если ты вдруг не заметил.

— Один черт, — бросает папа. — Это ни от чего не защищает. Ты уж мне поверь, ага?

Я машинально киваю. И ежусь, потому что мне вдруг становится очень холодно. Объективных причин для этого нет — весна набирает обороты. Может, она на меня и подействовала, а? С чего-то же я набросилась на Левана, как блудливая кошка!

Растерянно потерев бровь, перевожу взгляд на прилегающий к дому парк. Деревья вдоль дорожек стоят еще полупрозрачные, но с каждым днем окутывающая их зеленая дымка становится все плотней, впрочем, в свете фонарей этого не видно. Клумбы у подъездов привели в порядок. Темная рыхлая земля аккуратно разровнена, в ней стройными рядами высажены цветы — это тоже доказывает, что холода отступили.

Я делаю несколько шагов, позволяя Аперольке вести меня, куда ей вздумается. Собака радуется весне искренне и безоговорочно — нюхает землю, траву, воздух. И в этом ее простом счастье есть что-то болезненно недосягаемое.

— То есть мои страхи небеспочвенны? — уточняю я, в общем-то, понимая, что неспроста отец не хочет обсуждать этот вопрос так.

Отец не отвечает сразу. Его молчание говорит намного больше, чем любые слова.

— Я не пойму… То есть… — у меня перехватывает дыхание. — То есть ты тоже…

— Женя. Это. Не. Телефонный. Разговор.

Я сглатываю.

— Хочешь, я прямо сейчас приеду? — продолжает он. — Или до завтра подождет?

Перед глазами идут круги. Если отец тут же не сорвался с места, значит, нам с Ниной ничего не угрожает, так? Что же касается всего остального, мне, наверное, действительно лучше взять паузу. Потому как сейчас, видит бог, я навряд ли смогу оценить ситуацию трезво.

— Завтра так завтра, — выдыхаю я и обрываю связь. Несколько секунд смотрю на потухший экран, потом все же прячу телефон в карман и плетусь за нетерпеливо подпрыгивающей Аперолькой. Сердце колотится где-то в горле. Это не паранойя. Что, наверное, хорошо. Плохо, что мои догадки, скорей всего, небеспочвенны. Ведь будь это не так, отец просто бы надо мной посмеялся.

Домой возвращаюсь с другим ощущением, чем выходила. Как будто между мной и реальностью появилась тонкая, но очень прочная плёнка. Я всё вижу, всё слышу, но не пропускаю действительность внутрь себя.

Леван встречает меня в коридоре.

— Может, расскажешь, что случилось? — складывает на груди руки.

— Ничего. Все нормально. Захотелось проветриться, — отвечаю я, удивляясь тому, как ровно звучит мой голос.

Он кивает. Помогает мне стянуть куртку. Проходит мимо. К счастью, не замечая, с какой настороженностью я слежу за каждым его движением.

Остаток вечера я посвящаю Нине. Выслушиваю ее бесконечные рассказы о том, как прошел ее день, купаю, мажу кремом — батареи еще не выключили, и ее склонная к дерматитам кожа ужасно сохнет. Только когда дочь засыпает, тайком выхожу из комнаты и, не касаясь ногами пола, лечу к себе. Жалею, что на двери нет замка. Давлю желание подпереть ту чем-то тяжелым, потому что могу понадобиться Нине. От напряжения тянет в затылке. Усну я теперь вряд ли, но может, это и хорошо…